Аширо смотрела на гоблина так, будто пыталась заранее прочитать приговор по складкам его рясы, Даард оттолкнулся от окна.

— Говори.

Храмовник недовольно поджал губы.

— В таких вопросах сначала говорят боги.

— Тогда передай им, что времени мало.

— С богами так не разговаривают. — поднял подбородок гоблин.

— Я не с ними разговариваю.

Таргишш помолчал. Потом, к удивлению Аширо, не обиделся, а только вздохнул.

— Я ознакомился с кратким описанием, переданным вашим вестником. Брачная вязь драконьего дома. Поверх неё — печать подчинения, завязанная на волю супруга и источник жизни жены. Я правильно понял?

Печать под повязкой кольнула, Аширо побледнела. Даард заметил, как она сжала пальцы сильнее.

— Да, — ответил он вместо неё.

Гоблин повернул к ней голову.

— Сая, вы можете говорить?

Аширо замерла, вопрос был простой, можно сказать почти обычный, но Даард услышал, как изменилось её дыхание.

— Пока да, — сказала она.

— Тогда отвечайте сами, пока можете. Это важно.

Хорошо. Даард чуть меньше захотел выбросить храмовника в окно. Таргишш подошёл ближе, но остановился на расстоянии.

— Вы вступали в брачный союз добровольно?

Печать вспыхнула так резко, что Аширо вцепилась в подлокотник. Даард едва не рванул к ней. Гоблин поднял ладонь.

— Не мешайте. Я должен увидеть реакцию.

— Сссмотри быссстрее. — прошипел советник.

Аширо выдохнула сквозь зубы.

— Добровольность в моём случае была… условной.

— Условной как?

Она попыталась ответить, но не смогла. Губы дрогнули, но звук не вышел, Даард почувствовал как по виску скатилась тонкая капля пота, боль отозвалась в нём через связку, больше он не стоял спокойно.

— Доссстаточно.

— Нет, — неожиданно сказал храмовник.

Советник медленно повернул к нему голову, гоблин побледнел, но подбородок не опустил.

— Достаточно будет, когда я пойму, что именно подавляет ответ. Пока я вижу только боль.

Аширо закрыла глаза.

— Печать не даст.

Таргишш кивнул.

— Тогда начнём с плохого.

В кабинете стало прохладнее.

— Брачные узы мы не разрываем, — произнёс он. — Ни у драконов, ни у змайсов, ни у эльфов. Не мы. Боги решают, держится ли союз, стал ли он ложью, была ли нарушена клятва. Храмовники только открывают порог и свидетельствуют.

Аширо смотрела на него неподвижно, Даард видел, как надежда в её глазах погасла почти сразу. Плохо. Очень плохо.

— Для разрыва брачных уз, — продолжил гоблин, — должны присутствовать двое. Как и у большинства древних союзов. Муж и жена. Или хранитель и сэйра. Одна сторона не может разорвать то, что связывает две крови.

Аширо медленно отвела взгляд, Даард услышал этот маленький внутренний обвал почти физически. Она не заплакала и не вскинулась, даже не стала спорить или умолять. Просто потухла.

И это ему не понравилось. Совсем.

— Я не ссспрашивал, как разорвать всссё, — тихо сказал он, храмовник повернулся к нему.

— Вы просили разобраться с брачной вязью.

— Я хочу узнать, как отделить законные узы от незаконного поводка.

Таргишш замер, Аширо тоже. Советник скользнул ближе к столу и опёрся ладонями о его край.

— Если дракон взял жену — это одно. Есссли он вплёл в брачный знак подчинение воле, аьболь к источнику жизни это другое. Я не прошу тебя развести их по прихоти дома Маарц. — гнул свою линию змайс — Я ссспрашиваю: может ли храм ссснять то, что не является браком?

Гоблин смотрел на него долго, затем перевёл взгляд на эльфийку. Она всё ещё сидела слишком прямо, белая и тихая. С руками, сжатыми так, что костяшки проступили под кожей.

Храмовник раздражённо фыркнул.

— Змайсы.

— Что?

— Всё у вас через угрозу, кровь и давление. — махнул он рукой с четками и покачал головой — Даже когда мысль правильная.

— Ответ.

— Есть лазейка.

Аширо осторожно подняла глаза, ловно боялась, что от движения слово исчезнет.

— Какая? — тихо спросила она

Таргишш выпрямился. Вот теперь в нём стало больше храмовника, чем гоблина из пустоши.

— Храм Пяти Порогов стоит на старой земле. Там слушают, что осталось от клятвы под наложенной силой. Если несколько храмовников воззовут к богам и если боги признают, что на законный союз неправомерно наложен слой подавления воли, этот слой может быть снят.

— Печать подчинения? — спросила она едва дыша.

— Возможно.

— А брачная вязь? — уточнил змайс

— Останется. — раврушил ее надежды гоблин

Надежда дрогнула, но не погасла до конца.

— Что нужно?

— Сая должна войти в круг сама. Без принуждения. Вы, саш Маарц, можете присутствовать как тот, кто уже стоит между ней и печатью. Но вмешиваться нельзя, пока не начнётся откат.

— Откат?

— Если слой подавления снимут, печать может попытаться удержаться через боль.

— Она выдержит?

Гоблин посмотрел на Аширо.

— Это вы должны спрашивать у неё.

Советник сжал челюсть, но эльфийка медленно поднялась. Плащ скользнул с подлокотника, Лиры здесь не было, чтобы подхватить его. Даард успел первым, подал. Она взяла не сразу.

— Если это не сработает? — спросила она.

— Тогда вы вернётесь с тем, с чем пришли.

— А если сработает?

Таргишш кивнул на её повязку.

— Тогда чужая воля перестанет говорить вашим голосом. Но муж останется мужем, пока боги или храм при двух сторонах не решат иначе.

Аширо закрыла глаза.

— Я пойду, — сказала она.

— Сссейчассс, — добавил Даард.

Храмовник мрачно вздохнул.

— Конечно. Зачем дать старому гоблину воды после дороги.

— Иллирий передаст разрешение на посставку воды из магического исссточника храму.

— Вы щедры.

— Я практичен.

— Это у вас, змайсов, болезнь. — ворчливо заметил храмовник, без всякой почтительности.

АШИРО

Пустошь встретила жаром. Она вышла из зеркального перехода и на миг зажмурилась. Свет бил по песку, по белым камням, по древним плитам дороги, ведущей к храму.

Храм Пяти Порогов стоял не высоко, но широко. Он будто не был построен — его словно вынули из земли целиком: серый камень, выветренные колонны, низкие арки. Перед входом стояли статуи.

Не одна. Пять. Дракон — с раскрытыми крыльями и мордой, поднятой к солнцу. Змайс — кольцом вокруг чаши, клыки спрятаны, но хвост напряжён. Эльфийская богиня — тонкая, закрытая, с руками, сложенными у груди. Гоблинский бог — коротконогий, широколицый, с весами в одной руке и ножом в другой. И человеческая мать с открытой ладонью.

Аширо невольно задержалась у эльфийской статуи. Лицо богини было почти стёрто ветром. Странно подходяще.

Даард остановился рядом, но ничего не сказал. За это она была благодарна.

Таргишш провёл их внутрь. В храме было прохладнее. Воздух пах пылью, смолой, старым камнем и водой, спрятанной где-то глубоко. У круглого зала уже ждали четверо храмовников: две гоблинши, один седой человек и женщина-змайс с закрытыми глазами и серебряными кольцами на пальцах.

— Пять голосов, — сказал Таргишш. — По одному на каждый Порог. Иначе боги не услышат дело как общее, а не родовое.

Аширо вдруг поняла, что боится, что сейчас ничего не произойдёт. Тогда та маленькая злая надежда, которая успела поднять голову, умрёт окончательно.

— В круг, сая, — сказала одна из послушниц.

Аширо посмотрела на советника, что стоял у края зала. Тёмный, неподвижный, слишком большой для этого древнего места. Волосы лежали по спине. Зрачки были узкими. Хвост не двигался.

Аширо вошла в круг. Камень под ногами был холодным. Храмовники начали петь. Сначала тихо. Низко. На разных языках сразу — гоблинский гортанный ритм, человеческая протяжность, змайсское шипящее плетение, эльфийская тонкая нить. Звуки не спорили друг с другом, а ложились слоями, будто вокруг неё строили невидимую чашу.

Ничего не происходило, печать молчала. Аширо стояла в круге и чувствовала, как глупо сжимается сердце. Ну конечно. Боги всегда молчат, когда женщина просит слишком многого.

Она опустила взгляд на повязку и тогда тепло поднялось снизу. Оно вошло в ступни, поднялось по ногам, медленно заполнило живот, грудь, плечи. Аширо резко вдохнула. Песнопение стало громче. Повязка на руке вспыхнула, но не алым — золотисто-белым светом, будто через ткань пробивался рассвет.

— Не двигайтесь, — сказал Таргишш.

Она и не могла, ткань на запястье истлела сама. Драконья печать проступила полностью: тёмная, сложная, впитанная глубоко под кожу. А поверх неё лежали два слоя. Чёрная змеистая вязь Даарда, тонкая и живая. И другая — мутная, багровая, с крючьями, уходящими вглубь.

Пение ударило выше, багровый слой дрогнул. Эльфийка вскрикнула, от ощущения, что из её тела вытягивают старую занозу, вросшую так давно, что плоть уже считала её своей.

Чёрная вязь Даарда вспыхнула, удерживая край печати. У зала тихо зашипел змайс. Аширо хотела повернуться, но не смогла.

Багровые крючья начали осыпаться пеплом. Сначала один. Затем второй. Потом сразу десятки тонких линий поднялись над её кожей, почернели, свернулись и рассыпались в воздухе сухой пылью.

Аширо смотрела на руку и не верила. Брачная вязь оставалась, но внутри неё что-то разжималось. Последняя багровая нить вспыхнула у самого запястья. Дёрнулась, словно живая, попыталась уйти в чёрную вязь, но та сомкнулась и не пустила.

Пепел сорвался вверх, пение оборвалось. В храме стало так тихо, что Аширо услышала собственное сердце.

Она медленно подняла руку. Кожа была чистой от багрового слоя. Поверх неё тонко лежал чёрный ответ Маарц.

Аширо коснулась запястья пальцами.

— Я… — голос сорвался.

Она не знала, что хотела сказать, а затем подняла взгляд и нашла Даарда. Он стоял у края круга, напряжённый, с рукой, прижатой к груди. Не к запястью. К груди, будто там внезапно стало слишком тесно.

Аширо посмотрела на него — и улыбнулась. Широко. Глупо. Не так, как улыбаются высокородные эльфийки или жёны драконов. Не осторожно тонко, и сдержанно.

Так, будто ей только что вернули кусок неба.

Даард саш Маарц замер, хвост дёрнулся. Сильно. Потом ударил по камню глухо, почти растерянно. Он не сразу понял, что произошло. Вязь на запястье пульсировала, печать уже не рвала ни её, ни его, храмовники переглядывались, Таргишш довольно задирал нос, явно готовясь произнести что-нибудь мерзко-мудрое.

Но всё это стало неважно. Аширо улыбалась ему и смотрела так, будто в этом огромном, проклятом, лживом мире именно он только что отворил дверь.

Советник ощутил странное давление в груди. Неприятно приятное, глупое и лишнее. Зверь внутри разомлел.

Шарх.

На Даарда смотрели по-разному. С опасением — с детства. Со страхом — почти всегда. С уважением — когда не было выбора. С желанием — тоже бывало.

Даже мать смотрела на него так, будто заранее знала, каким опасным он станет, и уже примеряла к сыну будущие ограничения.

Но так… Так на него не смотрел никто. Даже Виктория.

Улыбка Аширо ударила сильнее любой печати. И в этот миг Даард саш Маарц понял одну очень простую, очень неудобную вещь.

Он пропал. Не зверь. Зверь пропал раньше. Теперь пропал он сам.