Когда Дженни не стало, я думал, что никогда не встану с постели. И не вставал бы, не будь необходимости принимать чертову таблетку, чтобы дышать. И очень скоро я решил не принимать ее больше – и покончить со всем раз и навсегда. Но потом появился список мальчишки. Пять желаний. И каким-то чудом это изменило все – даже для такого измученного жизнью старика, как я.

Всем нам нужна цель, и я обрел свою.

Все в моей жизни крутилось вокруг меня. Это я был больным ребенком, к которому было приковано всеобщее внимание. Мюррей помог исполнить мои желания. Даже пытаясь исполнить последнее желание Тиган, я оставался на сцене, на виду у всех. Я был тем, на кого смотрели.

И мне очень приятно отступить в тень, по крайней мере, чуть-чуть. Сначала дать Делле послушать сердце Тиган, потом сказать Энди и его матери, что он станет в списке вторым. Но больше всего мне хотелось приступить к следующему пункту своего списка: заняться желаниями Александры.

Мнение отца Джеймса о желаниях – это одно. Я ценю его. Но, сам того не понимая, я искал поддержки Деллы. Нет, не просто искал, мне это было необходимо. В конце концов, я собираюсь воссоздать то, чем занимался вместе с Тиган, а это можно расценить как предательство.

Но теперь одобрение Деллы озарило мою душу светом. Тиган направляет меня. Она говорит, что это даст мне ощущение смысла жизни – до того момента, когда ее сердце остановится навсегда. Я, как и Мюррей, должен сделать что-то хорошее в то малое время, что мне осталось. Кому-то может показаться странным, что «малое время» меня совсем не пугает. Ну не совсем, наверное, немного все же пугает. А кто не испытывал бы страха перед смертью и всей неопределенностью, которая за ней следует? Но мне не впервой сталкиваться с подобным. Долгие годы я понимал, что утром могу не проснуться. Даже когда получил новое сердце, риски сохранились. Я никогда не воспринимал жизнь как должное, как большинство других людей. Так что осознание, что она закончится, меня не пугает, я к нему привык.

Пугает меня мысль о том, что из нее исчезнет Тиган.

Я просыпаюсь в отеле, что для меня совершенно обычно. Но надеюсь, что сделанное этим утром станет началом чего-то необыкновенного – я собираюсь исполнить пять чужих желаний, как когда-то это сделал для меня Мюррей.

Я сажусь в прокатную машину и смотрю на листок, который вручил мне отец Джеймс.

Суд округа Кук, 14 сентября, 9:00.

Александра Лопес (Хуан): 2912, Коттонвуд-драйв.

Я ввожу адрес в навигатор и через десять минут подъезжаю к небольшому домику, зажатому с обеих сторон точно такими же. Дом маленький, особенно в сравнении с другими, которые тоже невелики. Но площадь дома Александры вряд ли превышает шестьдесят квадратных метров. Просто хижина. На сей раз я оставляю кислород в машине. Я должен встретиться с отцом Александры, и мне не хочется выглядеть перед ним больным. Может быть, это глупо и эгоистично, но таково мое желание.

Я стучусь и слышу, как к двери, становясь все громче, приближаются шаги. Пауза – похоже, человек с той стороны смотрит в глазок, потом дверь открывается. Передо мной Александра. На ней красная рубашка, синие шорты, длинные белые гольфы и та же поясная сумка, что и в церкви.

В руках она держит раскрытую книгу – наверное, когда я постучал, она читала. Я склоняю голову набок и читаю название: «Отцы-основатели». Серьезное чтение для ребенка.

– Мистер Кэшмен, – говорит девочка. – Что вы тут делаете?

– Джейсон, – поправляю я. – Можешь называть меня Джейсоном.

Кажется, Александра меня не слышит. Или просто игнорирует.

– Можно мне войти? Твой отец дома?

– Нет и нет. Извините, мистер Кэшмен.

– Что?

Не знаю почему, но такой ответ никак не входил в мои планы.

– Нет, вы не можете войти. Потому что нет, моего отца нет дома. Мне не разрешают впускать кого-то в дом, когда его нет, а он сейчас на работе.

– О, это правильно.

На душе становится легче, но я все еще чувствую неловкость. Я вспоминаю, что отец Джеймс говорил о серьезности ее заболевания, и мне не нравится, что она сидит дома одна целый день.

– Я думал, ты в школе. Сегодня же не праздник?

Александра пожимает плечами. Странички книги шелестят.

– Нет, но папа волнуется. Он слышал, что кого-то задержали прямо в школе, а увозят их в такие места, где нет условий для диабетиков. И он решил, чтобы я побыла дома до решения суда. Я все равно отличница и прекрасно могу учиться дома.

– О…

Интересно, как давно она сидит дома? Сколько уроков уже пропустила? И так ли это необходимо? Неужели правительство действительно «задерживает» детей в школах, а потом оставляет их без медицинской помощи? Как-то маловероятно.

– А ты не могла бы выйти на улицу? – спрашиваю я.

Александра задумывается.

– Не думаю, что папе это понравилось бы, ведь вы с ним незнакомы.

– Понимаю…

Я чувствую себя еще более неловко. Не представляю, каково это – сейчас быть ребенком. Что безопасно, что глупо, что приемлемо.

– Что ж, может быть, мы можем поговорить на пороге?

– Почему бы и нет? Ведь сейчас мы именно это и делаем.

– Отлично, – киваю я. Я никогда не разговаривал ни с кем на пороге и не знаю, как начать. В конце концов решаю начать с главного: – Отец Джеймс рассказал мне о твоем… – Я умолкаю, думая, что нужно было заранее все продумать, прежде чем приезжать. – …Иммиграционном статусе.

Александра отступает от порога:

– И?

– Нет, нет, ничего плохого. Я не мог бы сделать тебе ничего плохого, даже если бы захотел. Я не представитель властей. Но я точно не хочу тебе сделать ничего плохого. Я хочу помочь.

Александра прищуривает левый глаз, словно прицеливаясь:

– Вы хотите помочь мне… с моим иммиграционным статусом?

– Не совсем… То есть да, я хотел бы помочь тебе, но не знаю как. Ведь есть адвокаты по этим вопросам… Я просто подумал… – Я тру глаза. Надо было взять кислородный концентратор. – Послушай, я знаю, ты боишься, что тебя депортируют.

Когда дети боятся, они даже не пытаются скрывать.

– Я слышала, что в Гватемале очень красиво, – уклончиво отвечает Александра. – И в деревне, где я родилась, очень спокойно. Но там нет больницы. Где мне брать инсулин?

– Я не знаю. И даже представить не могу, как это страшно для тебя.

Мы не смотрим друг на друга. После долгой паузы я говорю:

– Послушай, не знаю, чем смогу помочь тебе в решении этой проблемы. Но, может быть, я смогу помочь тебе с чем-то другим…

– Что вы имеете в виду?

– Помнишь, я рассказывал тебе о своем друге? Там, в церкви?

– Который был даже старше вас?

– Именно, – хмыкаю я. – В моей жизни было нечто ужасное, как у тебя, и он мне помог. Не с этим ужасным, потому что там ничего сделать было нельзя. Но он помог исполнить мои желания, и это очень много значило для меня.

– Ваши желания?

Александра закрывает книгу и целиком сосредоточивается на мне.

– Да. Я составил список, что хотел бы сделать… – Я чуть было не сказал «прежде чем умру», но ведь я стою перед ней живой, и говорить это не следует. – Я подумал, что мы могли бы составить список для тебя. Что тебе хочется сделать.

– Я хочу только одного, – решительно произносит Александра. – Не быть депортированной. Остаться в Америке и стать американкой. И все.

– Я имел в виду…

Похоже, ей нужно узнать обо мне больше. Узнать мою историю. Но порог между нами – это барьер, который я не в силах преодолеть.

Словно прочитав мои мысли, она оглядывается и поджимает губы:

– Вы же не тайный похититель детей? И не все такое?

– Честное слово, нет!

Мы улыбаемся, хотя и неловко. Я не умею улыбаться детям дружелюбно и ласково. Пытаюсь вспомнить, как вел себя Мюррей. Он никогда не нервничал и был абсолютно естественным. Он пришел, чтобы помочь мне. Может быть, я тоже смогу стать таким, как он.

Я не вижу своего лица, но, наверное, выгляжу не слишком страшно, потому что Александра выходит и садится на крылечко. Я сажусь рядом, но не слишком близко. Она достает свою сумку, открывает и совершенно спокойно и привычно начинает проверять сахар.

– Вам лучше не быть похитителем, потому что папа вернется с минуты на минуту, – произносит она, прокалывая палец. – И соседи тоже смотрят. И полиция тоже частенько проезжает по нашей улице, чтобы убедиться, что похитителей здесь нет.

– Честное слово! – клянусь я. – Неужели отец Джеймс впустил бы похитителя детей в свою церковь?

Александра задумывается на минуту, затем вставляет полоску в аппарат.

– Специально нет. – Она искоса поглядывает на меня и кивает: – Ну хорошо. Я вам верю. – Она смотрит на свою поясную сумку, потом на руки – они заняты. – Вы можете достать мне батончик отсюда?

Это предложение мне не нравится.

– Как это сделать?

– Очень просто. Подержите ланцет.

Она протягивает мне инструмент, которым прокалывала палец, а сама начинает рыться в сумке, пока не находит нужное. Вскрывает упаковку и начинает грызть батончик.

– Тебе нужен инсулин? – спрашиваю я.

Она останавливается и с изумлением смотрит на меня:

– Инсулин? Вы хотите убить меня?

– Нет! Конечно же нет! То есть инсулин не помогает?

Александре трудно поверить, что кто-то этого не знает.

– Инсулин снижает уровень сахара, отправляя его в клетки. У меня сейчас и так низкий сахар. Если я приму инсулин, то умру примерно через полчаса.

– О, прости. Наверное, мне нужно больше узнать о диабете.

– Чепуха, – отмахивается она, жуя свой батончик. – Я знаю, что делать. Давайте о желаниях.

– Давай.

– Сколько у меня желаний?

– Не знаю. Правил не существует.

– А сколько было у вас?

– Пять.

– Почему пять?

– Мне это показалось разумным. Больше, чем одно-два, но и не слишком много, чтобы успеть их исполнить. Честно говоря, составляя список, я об этом не думал. А сколько желаний у тебя?

– Сама не знаю. А у вас исполнились все пять?

Этот вопрос будит столько воспоминаний. Духи Минди Эпплгейт. Противостояние с хулиганом. Плющ на стадионе «Ригли». Человек, который стал моим отчимом. И еще один день, когда с помощью магии я сумел исполнить желание Тиган.

– Да, все.

– Тогда и мне нужно загадать пять.

– Разумно, – киваю я. – Уже знаешь, какими они могли бы быть?

– У меня уже есть четыре.

– Правда?!

– Да. Бейсбол, хот-доги, яблочный пирог и «шевроле».

Я пытаюсь понять, о чем она говорит. Как хот-доги могут быть желанием? А потом понимаю, что уже слышал эти слова вместе, хотя и не могу вспомнить где. Я пытаюсь собраться с мыслями и взглянуть на Александру по-новому. И я сразу же все понимаю. Всегда одевается в красное, белое и синее. Читает об отцах-основателях. Хочет стать американкой. И тут на память приходят слова из старой рекламы.

Американец – это бейсбол, хот-доги, яблочный пирог и «шевроле».

– Мне нравится. Но я не знаю, как превратить это все в желания. Давай поступим по-другому. Давай вспомним пять типичных занятий американских детей и попробуем сделать все до слушания по депортации.

Александра задумывается.

– Да, – кивает она. – Пока у меня еще есть шанс.

Мне хочется возразить, сказать, что она сможет остаться. Нет причин спешить, потому что на слушании вынесут решение в ее пользу, ее будут лечить и дальше и все будет хорошо.

Но я уже это проходил – слова «пока у меня еще есть шанс» мне хорошо знакомы. Я знаю, что случиться может все что угодно – и хорошее, и плохое. И я умею не давать обещаний, которые не смогу исполнить. Александра должна знать, что я понимаю. Что я ничего не скрываю.

– Да, – говорю я. – Пока у тебя еще есть шанс.

Она убегает в дом и возвращается с ручкой и блокнотом, садится рядом, устраивается поудобнее и смотрит на небо.

– Аквапарки, – говорит она.

– Прости, что?

– Аквапарки. Битком набитые американскими детьми. В жаркий день.

– Но уже сентябрь. Аквапарки закрыты до лета.

Александра снова искоса смотрит на меня:

– Как-то у вас плохо получается. Как вам удалось исполнить свои желания?

Я хмыкаю. Разумный вопрос.

– Мне помогли.

– Так я могу записать «аквапарки» или нет?

Она заносит ручку над блокнотом. Я не представляю, как отвести ее в аквапарк, когда они все закрыты, но все же киваю, и она записывает первый пункт. Пишет она гораздо лучше и красивее, чем я в ее возрасте.

– Хорошо. Номер два. Я хочу спеть гимн на бейсбольном матче. Лучше бы на футбольном, но почему-то именно бейсбол считается великой американской игрой, хотя он такой скучный.

Я вспоминаю Мюррея с его любовью к бейсболу и его команду, которая так тепло ко мне отнеслась, и мне хочется возразить. Но в конце концов я понимаю, что в этом споре мне не победить. Дети сегодня стали совсем другими, и внимание их удержать нелегко.

– Ты хочешь сказать, что многие американские дети поют гимн на бейсболе? – спрашиваю я.

– Нет, только самые что ни на есть американские. Иногда это красивый мальчик с потрясающим голосом или поп-звезда. Иногда целый класс из начальной школы. Я попадаю в первую категорию, потому что в нашей школе даже хора нет. А поп-звездой я быть не собираюсь – я стану ученым и буду бороться с изменением климата.

Я усмехаюсь. Не потому что ее цель невозможна. Я знаю о ней немного, но уверен, что она сможет добиться всего, чего захочет. Усмешку вызывает эта ясность намерений у ребенка, и я вдруг понимаю, что мне этого недостает.

– Значит, у тебя хороший голос? – спрашиваю я, возвращаясь к желаниям.

Александра, не отрываясь от блокнота, пожимает плечами:

– Не знаю. Когда я пою в душе, мне кажется, что вполне приличный. А что еще я должна сделать?

Я не знаю, что ответить. Был ли я таким же смешным, когда Мюррей помогал мне исполнять мои желания? Достаточно вспомнить свой список – «выбить хоумран на бейсбольном стадионе Высшей лиги», «стать супергероем», – чтобы понять, что желания Александры – это пустяки в сравнении с моими.

Конечно, я не Мюррей Макбрайд.

– О! Знаю! – восклицает она. – Вот самое лучшее! Это самое американское, что я могу придумать!

– О-о-о-о! И что же это?

– Я хочу проголосовать.

– Проголосовать?

– Знаете, как-то странно, что вы постоянно все переспрашиваете. Я точно знаю, что акцента у меня нет, так что вы должны хорошо меня понимать.

И это правда. Она идеально говорит по-английски. Но в тупик меня ставят слова, не акцент.

– Ты же знаешь, что для голосования тебе должно быть восемнадцать? Сколько тебе сейчас?

– Одиннадцать лет и три месяца. И вы не говорили, что желания должны быть простыми.

– Хорошо, хорошо… Итак, что у нас есть?

– Давайте посмотрим. – Она заглядывает в блокнот и прижимает ручку к губам: – Первое: пойти в аквапарк. Второе: спеть гимн на бейсболе. Третье: проголосовать.

– Понятно. Осталось еще два. У тебя есть идеи или отложим на время?

Я надеюсь, если отложить, она придумает что-то более реальное.

– Мне кажется, нужно загадать «выстрелить из пистолета», но мне совсем этого не хочется. Оружие меня пугает.

– Понимаю, – киваю я.

– Может быть, я могла бы каждый день есть гамбургеры.

– Класс! Ты правда этого хочешь?

– Нет. Мне больше нравятся наггетсы. Но гамбургеры более американские.

– Не думаю, что стоит связывать желания с едой. Попробуй подумать о чем-то более здоровом.

– Ну, я думаю, все американские дети должны побывать в Вашингтоне, – рассеянно говорит она. – Это столица Америки, на случай если вы не знали.

Я усмехаюсь, вспоминая, как рассказывал о бейсболе Мюррею, человеку, который большую часть жизни профессионально играл в эту игру.

– Уж поверь, про Вашингтон я знаю все.

– Отлично. Тогда четвертое. Я никогда не выезжала из Лемон-Гроув, и это будет страшно интересно.

Мне трудно поверить, что она никогда не покидала этот маленький городок, но кто я такой. Раньше мне не приходилось общаться с нелегальными мигрантами. Может быть, держаться рядом с домом безопаснее? Да и диабет сыграл свою роль.

– А теперь последнее, – говорит она. – И раз уж оно последнее, то должно быть самым главным, самым невероятным.

– Согласен.

Я действительно согласен, но меня пугает это «самое главное», учитывая, насколько трудновыполнимыми оказались первые четыре желания. Кроме того, пятое и последнее желание обычно бывает почти невозможным. Исполнение наших с Тиган последних желаний заняло у меня почти двадцать лет.

– Ты уже знаешь, каким оно будет?

– Примерно. – Она смотрит на небо и щурится. – Папа постоянно твердит мне, что Америка – лучшее место на свете, потому что здесь помогают тем, кому нужна помощь. Это самая богатая страна мира, но здесь живет много людей, которые жертвуют деньги бедным людям. Я хочу быть такой. Хочу помогать бедным людям в гватемальской деревне, где родилась.

У меня перехватывает дыхание. Я знал девочку, которая больше всего на свете хотела помогать другим. Я двадцать лет потратил, стараясь исполнить ее последнее желание.

Но я понимаю, что Александра не похожа на Тиган. За внешней беззаботностью скрывается серьезность, какой у Тиган не было, потому что в этом не было необходимости. Если бы у Тиган был шанс, она могла бы стать очень серьезной, но шанса ей не представилось.

Я возвращаюсь к Александре. Мне хочется оспорить ее представление об американской щедрости. Насколько я представляю, наша страна могла бы делать для нуждающихся гораздо больше. Но я не рассуждаю о реальных суммах и процентах от ВВП, а просто принимаю ее взгляд на мир.

– Мне нравится. И ты знаешь как это осуществить?

– Не представляю. Но ведь вы здесь именно для этого?

– Я здесь главным образом для моральной поддержки. Но, полагаю, я могу попытаться помочь кое в чем.

– Отлично! Запомните это.

Она протягивает мне листок. Уголок загнулся на ветру, я расправляю его и читаю список.

Мои пять желаний

Пойти в аквапарк (очень по-американски!).

Спеть гимн («Звездно-полосатый флаг») перед бейсбольным матчем.

Проголосовать.

Побывать в Вашингтоне и увидеть памятники.

Помочь бедным людям в Эль-Ремате.

– Мне нравится, – отмечаю я. – Хороший список. А у меня есть опыт обращения со списками желаний.

Она улыбается и отбирает у меня список.

– Позвоните, когда мы пойдем в аквапарк, – говорит она. – До слушаний осталась всего неделя.

Никакого давления. Конечно, мне достаточно просто вспомнить, как я вел себя с Мюрреем, и я понимаю, что карма настигла меня. Я сижу на крылечке дома Александры и думаю, как исполнить ее желания.

Я вздрагиваю, почувствовав, что Александра положила голову мне на плечо. Мне хочется отпрянуть, но я вижу тихую, спокойную улыбку на ее лице.

– Спасибо, мистер Кэшмен, – благодарит она. – Вы лучший человек во всем мире.

Я неловко похлопываю ее по плечу. Я не могу избавиться от мыслей о Мюррее. Но как бы неловко мне ни было, ее улыбка заставляет меня остаться на месте и наслаждаться чувствами, которые дарит мне сердце Тиган.