В молодости я никогда не думал о желаниях. Всегда считал, что мужчина добивается всего трудом. А желания никому еще не приносили добра.

А потом я встретил мальчишку. И теперь не уверен, что был прав. Может быть, в загадывании желаний есть нечто особое. Конечно, если это не эгоистическое желание. И вот во что я теперь верю: желать – это хорошо и правильно, если у тебя есть кто-то, с кем можно желание загадать.

Возвращение в Чикаго пробудило во мне целую бурю эмоций. Но я с этим справился. Давно я не испытывал ничего подобного в присутствии женщины. А завтрашний вечер наступит совсем скоро. Выйдя из больницы, я первым делом нашел тот ресторан в интернете. Забыть название я не мог, даже если бы постарался – я мысленно повторял его с того момента, как услышал. И все же полагаться на случай я не мог.

Конечно, мне все и всегда давалось с трудом. Восторг от предстоящей встречи с Рейчел разбередил старые раны – боль неизбежно пробудилась, стоило мне сюда вернуться. А ран этих немало. Потеря верного друга Мюррея. Расставание с семьей во имя исполнения последнего желания Тиган. И конечно же, сама Тиган. Думая о своем сердце, я сразу же думал о ней. Впрочем, мне не нужны напоминания.

Долгие годы за профессией фокусника я прятал ужасную боль. Боль утраты и боль выживания, пробуждаемую чувством вины. Я стал настоящим мастером маскировки. А когда вина становилась невыносимой, я погружался в работу, изучая в мельчайших деталях какой-нибудь новый фокус. И это срабатывало на обоих фронтах: я стал одним из лучших фокусников мира, но, самое главное, сумел совладать с тяжелыми переживаниями.

Но сейчас я вернулся, и все вернулось ко мне. Я словно сорвал пластырь и увидел то, что так долго скрывал. Я знаю, что мне делать. Как только меня выписывают из чикагской больницы (с новеньким портативным кислородным концентратором в сумке с ремнем через плечо), я еду назад, в Лемон-Гроув. Паркую машину напротив дома, но не вхожу, а сворачиваю направо, чтобы оставить кислород в машине, и по трем бетонным ступенькам поднимаюсь в соседний дом.

Дом Тиган.

Я почти вижу, как она выбегает из-за угла мне навстречу. Хвостики выбиваются из-под ее любимой бейсболки. Она улыбается. Всегда улыбается.

Когда не закатывает глаза.

Я подхожу к двери, делаю глубокий вдох и стучу. Через несколько мгновений раздаются шаги, дверь распахивается. На пороге стоит Делла. Я не могу понять выражения ее лица.

– Я знала, что ты придешь, – говорит она.

Не понимаю, рада ли она мне. Она пришла на мое выступление, когда я наконец собрал миллион долларов для бездомных. Но я помню ее пустой взгляд после представления. Помню, как она была немногословна. И я не знаю, рада ли она была тому, что пришла, или пожалела об этом решении. А здесь, где все напоминает о дочери, которую она потеряла, ее реакция меня настораживает.

– Входи, – говорит она. Что ж, лучше, чем «уходи».

Я иду на шаг позади нее. Не знаю, должен ли я смотреть на фотографии, вдыхать знакомые запахи и пытаться услышать смех Тиган или лучше замкнуться во имя самосохранения и притвориться, что я просто пришел в чужой дом, а не в дом Тиган. Не туда, куда мы забегали за чем-то вкусненьким жаркими летними днями, освежившись под поливальной установкой. Мокрые с головы до ног, с прилипшей к ногам травой, с водой, капающей с подбородка, плеч и щек.

Делла протягивает мне салфетку, и я понимаю, что капли на щеках не просто воспоминание.

– Спасибо.

Я иду за ней в гостиную. Она садится на краешек кресла и наклоняется вперед. Я устраиваюсь на диване напротив и вытираю щеки.

– Чего ты хочешь, Джейсон? – спрашивает она.

– Я хочу… – Я смолкаю, потому что до этого момента не понимал, зачем пришел. – Я просто хочу знать.

– Знать?

– Что случилось. В тот вечер, когда умерла Тиган.

Делла смотрит на меня. Глаза ее расширяются то ли от страха, то ли от гнева. Я не понимаю.

– Ты пришел, чтобы я вновь пережила самые мучительные мгновения моей жизни?!

– Простите. Я не хотел. Просто… Просто я проснулся много лет назад, живой, и все твердили, что произошел несчастный случай. Мне было десять лет. Не знаю, понял ли я. А теперь я хочу разобраться. А еще я встретил девочку, которая так напомнила мне Тиган. И я хочу помочь ей, потому что ее могут депортировать. И я просто… Я надеялся, может быть, вы…

– Неужели я недостаточно для тебя сделала?!

Ее слова бьют меня под дых. Меньше всего я ожидал такого от женщины, которая придумала для дочери приветствие «С-О-Д» – «сильные, отважные, добрые». Это было лучшим напоминанием о ее любви к Тиган. Но сейчас я вижу в глазах Деллы только боль и гнев.

Я понимаю, что моя просьба была ошибкой. Я должен был это предвидеть. Мне никогда не понять, что значит потерять ребенка, но по выражению глаз Деллы я вижу, что боль с ней навсегда.

– Я действительно хотел вам кое-что предложить, – говорю я. – Может быть, это как-то поможет. Не знаю…

– Помочь мне может только одно – возвращение дочери.

Конечно, я не могу вернуть Тиган, но могу что-то сделать. По крайней мере, хоть что-то.

– Идите ко мне, – говорю я и протягиваю руку.

Делла хмурится, но медленно, неуверенно идет ко мне.

– Что? – спрашивает она, беря меня за руку.

Я осторожно тяну ее на диван и чуть откидываюсь, так, чтобы она могла положить голову мне на грудь. Ее ухо не успевает коснуться меня, как она отстраняется, словно оскорбившись моим поступком. Но потом я вижу в ее глазах понимание. И выражение ее лица меняется – печаль и гнев сменяет глубокая, всеохватывающая потребность.

Она прижимает ухо к моей груди так сильно, что у меня перехватывает дух. Она сжимает меня. Я чувствую, как сердце пульсирует в моей груди и отдается в теле Деллы. Она впервые за двадцать лет слышит сердце дочери. Делла крепко обнимает меня и прижимается ко мне все сильнее и сильнее. Я всего лишь сосуд. Сосуд, в котором бьется сердце Тиган. И это хорошо. Я готов отдать Делле все, что у меня есть.

Через несколько минут плечи Деллы начинают трястись, и я чувствую, что рубашка промокла. Делла не может сдержаться. Несколько минут она молча плачет, потом поднимает лицо. Глаза у нее покраснели. Я не могу понять их выражение. Делла качает головой и говорит:

– Я не могу… это не… Никогда больше… И я хочу, чтобы ты ушел…

Меня охватывает глубокая печаль. Все как обычно. Мысли о Тиган приносят многое, в том числе и чистую радость. И воспоминания – порой полные смеха. И тревогу, невозможность поверить, какой взрослой, заботливой и веселой она была.

И всегда, всегда печаль.

– Простите, что расстроил вас, – говорю я, поднимаясь.

Делла остается на диване. Она отвернулась к окну, но глаза ее закрыты. Знаю, что должен уважать ее желание и уйти, но не могу не сказать:

– Я тоже по ней тоскую. Понимаю, вы ее мать и любили ее так, как никто другой. Но я тоже ее любил. Она была моим другом. Самым лучшим другом за всю жизнь…

Делла качает головой. Я понимаю ее. Мои слова причиняют лишнюю боль. Пора уходить.

Не говоря больше ни слова, я выхожу за порог. Перехожу улицу – я все еще не готов войти в дом, где вырос. Сажусь на водительское сиденье прокатной машины. Роняю голову на руль.

Плачу.

Секунды медленно тянутся, превращаются в минуты, потом в часы, но я не могу оторвать голову от руля. Я понимаю, чего ждал от Деллы: прощения. Понимания. И может быть, подсознательно даже разрешения вычеркнуть Тиган из моей жизни. Может быть, я надеялся, что, услышав сердце Тиган, она сможет с ней проститься.

Стук в окно отвлекает меня от мыслей. Шея у меня затекла от неудобного положения, но, увидев возле машины Деллу, я забываю о боли и быстро опускаю стекло.

Глаза ее распухли от слез – несколько часов она плакала, как и я. Сколь бы разными мы ни были, мы всегда будем связаны горем.

– Джейсон, – хрипло говорит она, но, когда снова подступают слезы, просто качает головой. – Я не хотела…

Я медленно открываю дверцу и выхожу из машины. Раскрываю объятия, она кидается ко мне и плачет на моей груди.

– Я понимаю, – успокаиваю ее. – Порой за нас говорит боль – и не самые добрые чувства. Все хорошо.

Через несколько долгих минут она собирается с силами, вытирает слезы, сморкается.

– Она бы разочаровалась во мне. Ведь я всегда учила ее, как нужно обращаться с людьми. А теперь сказала тебе такие ужасные вещи…

– Нет, – качаю головой я. – Она бы гордилась вами. Вашей силой.

Делла кивает и отступает. Мы неловко смотрим в землю.

– Может быть, ты мог бы иногда приходить и дать мне… – она указывает на мою грудь, не в силах договорить.

– Конечно, – киваю я. – Когда захотите.

Делла неуверенно смотрит на меня – то ли ей не следовало спрашивать, то ли мой ответ ей не понравился.

– Тиган была в восторге от ваших желаний, – говорит она. – Твоего списка, ее списка. Она пыталась исполнить их все.

Я киваю и улыбаюсь, вспоминая, как радовалась Тиган каждый раз, когда мы вычеркивали из списка очередной пункт. Но я не понимаю, почему Делла говорит об этом сейчас. Все становится ясно, когда она берет меня за локоть и ловит взгляд. Ей тяжело, но говорит она спокойно:

– Ты сказал, что встретил нового юного друга в беде. Может быть, ей это тоже понравится. Составить список желаний.

Я вижу, как нелегко ей говорить об этом. На глазах ее выступают слезы. Делла быстро отворачивается и убегает в дом.

* * *

Встреча с Деллой далась мне нелегко. Много лет я знал, что она – единственная в мире, кому после потери Тиган еще тяжелее, чем мне. Но между нами всегда была дистанция. Я никогда не оставался с ней наедине, как сейчас, когда пришел в ее дом. Это было очень тяжело эмоционально.

Но я не могу позволить чувствам помешать мне сделать то, что нужно сделать. Я прекрасно понимаю, что это может выглядеть смешным. И точно незаконным. Но я не могу справиться с собой. Мне нужно знать, с кем я конкурирую за теоретическое сердце. Наверное, точнее будет сказать: я хочу знать, у кого я его украду. У восьмидесятипятилетнего мужчины, который полжизни провел в тюрьме за убийство и все еще мошенничает с налогами? Конечно, не лучшее оправдание для кражи сердца. Но это маловероятно. В украденном мной списке наверняка такие же, как я, или даже такие, каким я был, когда в десять лет ждал сердца и не знал, успею ли получить его.

Ну хорошо, они наверняка не дети. Как в конце жизни узнал Мюррей, взрослому не может подойти сердце ребенка, а ребенку – сердце взрослого. Но когда я вытаскиваю телефон и пролистываю список, то понимаю, что там полно молодых людей. Хороших людей, у которых есть все основания жить дальше. Жить лучше, чем я. А самое важное – они действительно хотят получить новое сердце.

Первой в списке идет женщина. Хотя женщинам порой пересаживают мужские сердца (я живой пример такой успешной пересадки), шансы на отторжение меньше у однополых пациентов. Поэтому мужские сердца стараются пересаживать мужчинам, а женские – женщинам. Я пропускаю второе имя – свое – и перехожу к третьему.

Энди Тарт.

Двадцать один год, моя группа крови, дилатационная кардиомиопатия. Никаких других деталей, но, к счастью, есть адрес. Прежде чем я успеваю отговорить себя или осознать, что это плохая идея, я хватаю ключи, ввожу адрес Энди в навигатор и еду.

Трансплантация органов имеет свои особенности – сердце нужно пересаживать очень быстро. Поэтому география играет здесь важную роль. К счастью, это означает, что мне не придется далеко ехать. Я останавливаюсь перед аккуратным двухэтажным домиком за белой оградой. Идеальный пример американской жизни.

Выйдя из машины, я начинаю задыхаться. Наверное, доктор, который включил меня в лист ожидания, знал, что делал. Я хватаю сумку с концентратором и накидываю ремень на плечо. Меньше всего мне хочется потерять сознание здесь и сейчас.

Мне открывает седая, но моложавая женщина. Наверняка это мать Энди. Я объясняю, кто я и зачем приехал. Она скептически смотрит на меня.

– И чего вы хотите? – спрашивает она, слегка склонив голову.

– Я надеялся встретиться с Энди. Узнать его историю.

– Потому что можете уступить ему очередь?

– Верно. Я стою в списке до него, но подумал, что, может быть, ему нужнее.

Я не пытаюсь объяснить почему, хотя, наверное, нужно было. Это могло бы предотвратить следующий вопрос.

– Откуда вы узнали порядок?

Я бормочу что-то о том, что в больнице кое-кто поделился со мной информацией, что я получил список вполне законным образом – это откровенная ложь. Женщина настораживается, но возможность получить для сына сердце пораньше убеждает ее впустить меня в дом.

– Энди наверху, в своей комнате. Я позову его. Можете присесть здесь, – она указывает на место за обеденным столом. – Хотите, я сварю кофе или еще что-нибудь?

Но она уже поднимается. Я даже не уверен, что она слышит мое: «Нет, спасибо».

Когда она уходит, я отодвигаю деревянный стул, царапая ножками паркет, и сажусь. Несколько шагов при входе в дом по-настоящему вымотали меня. Я расстегиваю сумку, вытягиваю трубку концентратора и ввожу канюли в нос. Я включаю аппарат, и свежий, прохладный воздух наполняет мои легкие. Я ощущаю прилив сил. Только теперь я понимаю, как медленно и незаметно старел.

Я чувствую, что нарушаю приватность семьи, сидя здесь, дыша кислородом и осматривая чужой дом, но не могу устоять перед соблазном рассмотреть фотографии на стенах.

Свадебная фотография – на ней молодая женщина, открывшая мне дверь, с улыбающимся женихом.

Та же женщина через несколько лет в больничной одежде с новорожденным сыном на руках.

Мальчишка в футбольной форме. Лицо скрыто за шлемом и маской.

Подросток в футболке Брауновского университета. Волосы небрежно зачесаны набок.

Кто-то медленно спускается по лестнице. Появляется этот самый парень, но плечи его поникли. Юный и полный сил на фотографии, он появляется передо мной слабым и бледным. Ему трудно идти. Видеть его снимок в футбольной форме слишком тяжело. Мать помогает ему сесть напротив меня. Он делает глубокий вдох, словно теряя последние силы, и смотрит на меня.

– Простите, что побеспокоил, – говорю я. – Я не отниму много времени. Мне просто хотелось, чтобы вы рассказали о своей болезни.

– О моей болезни? – повторяет он, и я понимаю, как жестоки мои слова. Но парень просто пожимает плечами. – Похоже, она была у меня всегда, но симптомы проявились только на первом курсе колледжа.

– Эту болезнь часто связывают с алкоголизмом или диабетом, – говорит его мать. – Но у Энди ничего такого нет. И в семье у нас… – Голос ее дрожит, словно ей стыдно.

– Вы учитесь в Брауне?

Энди кивает, но мать с гордостью говорит:

– Он всегда стремился поступить в университет Лиги плюща. И вот мечта исполнилась. Он хотел стать инженером. Они с профессором занимались устройством поглощения углекислого газа, и вдруг он потерял сознание…

– Мама, – останавливает ее Энди. – Хватит. Это неважно.

После неловкой паузы я пытаюсь улыбнуться:

– Это очень интересно. Похоже, вас ждет великое будущее.

Энди кивает, но это лишь жест. Словно мы говорим о ком-то другом.

– В середине первого курса мне стало хуже. Я пошел к врачу и… – Он пожимает плечами, словно все это неважно.

– И теперь вы ждете новое сердце.

– Это наша единственная надежда, – подхватывает мать, и я обращаю внимание на местоимение «наша», а не «его». Я вспоминаю Деллу, но гоню эту мысль. – В последние две недели ему стало намного хуже. Мы надеялись, что его передвинут в начало списка.

Это последний удар.

– Я отнял у вас много времени, – говорю я, хотя пробыл в доме всего несколько минут. Я увидел и услышал все, что было нужно. Если я соглашусь на пересадку сердца, то приближу этого невинного юношу из университета Лиги плюща к смерти. – Я хочу, чтобы вы знали: если мне предложат пересадку, я откажусь. Энди сможет получить сердце. Я уже проверил – у нас одна группа крови.

Я смотрю на них и понимаю, что поступаю правильно. Их глаза светятся благодарностью. Мать Энди поднимается и берет меня за руку:

– Если вы сделаете это для Энди, мы будем вечно благодарны.

Она дает мне телефон, и я записываю его в свой мобильник. Я пожимаю ей руку, и мы оба смотрим на Энди. Он явно выглядит лучше, чем когда я увидел его впервые. Удивительно, что делает с человеком надежда.

Я уезжаю, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Я начинаю подсчеты. Если новое сердце в среднем появляется раз в четыре месяца, я смогу протянуть еще год? Кто знает, может, даже два или три? Я смогу спасти десяток жизней.

И это для меня важно.