Док Китон сказал, что сегодня я должен пойти на урок живописи, и я пошел. Не думаю, что добрый доктор знал, куда меня отправляет. Но он хотел, чтобы я больше общался, и я пошел. Многое в жизни зависит от того, куда мы решаем идти и кого там встречаем. Важны две вещи: куда и с кем. Именно это все меняет.

Подойдя к машине, я ставлю коробку на заднее сиденье и делаю долгий глубокий вдох. Мне снова нужно думать, куда ехать. Так странно не иметь дома. Я знаю, мама всегда говорит, что ее дом – мой дом, и, похоже, это действительно так. Но теперь дом принадлежит ей и Коллинзу – как и все последние двадцать лет. Мне всегда там рады, но я гость. Дом больше не мой. Моим «домом» стала длинная череда отелей. Теперь эта жизнь осталась позади, и дома у меня больше нет.

И я иду в католическую церковь – совсем рядом со старым домом Мюррея. Я не знаю, там ли еще человек, которого я надеюсь найти, но что-то подсказывает, что само каменное здание не существовало бы, если бы его там не было.

И действительно, стоит мне войти, и я сразу же вижу отца Джеймса Гонсалеса в калейдоскопе цветных отблесков витражей. Священник подметает каменный пол у входа. Мы смотрим друг на друга. Я сразу же его узнаю. Темная борода поседела, волосы немного поредели, но глаза остались такими же пронзительно-черными, какими я их запомнил.

Он узнает меня не сразу – и неудивительно. Когда мы познакомились, он был взрослым мужчиной средних лет. Сейчас он постарел и поседел. Но все еще остался таким, каким я его знал. Я же в то время был десятилетним мальчишкой. В последующие годы я встречался с ним несколько раз, когда мама водила меня в церковь, считая, что нам следует ходить туда, куда ходил Мюррей. Отец Джеймс узнает меня не сразу, но потом широко улыбается и распахивает руки для объятия. Я подхожу и крепко обнимаю его.

– Надо же! Это же сам Просперо, мастер невозможного! – восклицает он.

Я хмыкаю:

– Вообще-то нет. Больше нет.

Священник пристально смотрит на меня, и я поясняю:

– Когда-нибудь я вернусь к выступлениям. Это же моя работа. Но пока что мне нужно кое с чем разобраться.

– Так вот почему вы здесь, – понимающе кивает отец Джеймс.

Я пожимаю плечами.

– Пойдемте ко мне, – предлагает отец Джеймс, поворачивается, делает несколько шагов и тут же останавливается, словно пораженный некоей мыслью. – Сначала стоит пять минут помолиться. Что-то подсказывает мне, что вам это будет полезно.

Я пытаюсь возразить. Сказать, что не верю в Бога так, как он. На мои молитвы точно не будет ответа. Но отец Джеймс уже повернулся и скрылся из виду, прежде чем я успел что-то сказать. Мне не хочется его обижать, я сажусь на скамью и погружаюсь в среду, которая когда-то дарила такое утешение.

Это место всегда дарило утешение – в десять часов воскресными утрами. Но утешение было относительным. Учитывая все, что я пережил до трансплантации, меня никогда не тянуло к религии. Я считал, что, раз мне осталось мало, глупо тратить время на молитвы о чуде, которое едва ли может случиться. Нужно просто жить. А потом чудо произошло. Но какой ценой! И эта цена определила каждое мгновение моей последующей жизни. И когда я сегодня пришел в церковь, то не за Богом – мне нужен был лишь посланник Божий. Человек, который помог мне найти Мюррея. То есть помог Мюррею найти меня.

Несколько минут я притворяюсь, что молюсь, потом поднимаюсь и подхожу к отцу Джеймсу. Я оказываюсь в небольшом кабинете. Священник заканчивает телефонный разговор:

– Спасибо, Хуан, я очень это ценю… – Отец Джеймс кладет трубку и улыбается мне: – Я рад, что вы здесь. Я часто думал, что с вами случилось… после… – Он следит за моей реакцией. Хочет понять, что я чувствую. Но я много часов тренировал стоическое выражение лица – не меньше, чем свои фокусы. В конце концов священник продолжает: – Конечно, я слышал о вашей карьере. Но я имею в виду личное. Как у вас с личной жизнью?

– Личного у меня немного, – отвечаю я. – Наверное, поэтому я сейчас здесь.

Отец Джеймс изо всех сил пытается пробить мою броню непроницаемости, а потом говорит нечто самое удивительное и точное, что только можно сказать:

– Вы чувствуете пустоту? Или вину?

Если бы моя челюсть в буквальном смысле рухнула на пол, это удивило бы меня меньше, чем его слова. Откуда он мог знать о пустоте, пожиравшей меня с того момента, когда на моем последнем выступлении опустился занавес? И о чувстве, не оставлявшем меня каждый день жизни, о чувстве, что это Тиган должна была жить. Не я. У меня было больное сердце. Я должен был умереть. Но Тиган… Тиган была идеальной. Это она должна была двадцать лет делиться своим совершенством с миром. А я украл у нее эту возможность.

Отец Джеймс смотрит на меня, и я буквально ощущаю, что он слышит каждое слово, звучащее в моей душе. Он грустно кивает:

– Боюсь, мне нечего сказать, чтобы утешить вас. Я видел немало душевной боли и прекрасно знаю, что слова не обладают такой силой. По крайней мере мгновенной. Но помочь все же можно. Ваш старый друг нашел это, пока не стало слишком поздно.

– Мюррей?

– Да, Мюррей.

– И что же он нашел?

Отец Джеймс наклоняется, пристально глядя мне в глаза:

– Цель.

Я качаю головой. Именно об этом Мюррей писал в дневнике. Но как человеку найти цель? Я потратил кучу времени и сил, сосредоточившись на достижении одной всеобъемлющей цели. Я даже не знаю, кто я без нее. Это цель?

– А сбор денег для бездомных? Вы же занимались этим все эти годы, верно? И это стало для вас целью жизни? Почему бы не продолжить, если это важно для вас?

Я изо всех сил пытаюсь сдержать гнев, но мне не удается.

– Это было важно, потому что таким было пятое желание Тиган. Я знаю, что должен был делать это для нуждающихся и бедных, но все было не так. Я делал это для Тиган. Только для Тиган. Теперь, когда я собрал столько, сколько она хотела, все изменилось.

Молчание для отца Джеймса привычнее, чем для меня, и он позволяет тишине окутать кабинет.

– Все изменилось, – в конце концов повторяю я.

– Конечно, – кивает отец Джеймс. – Такова жизнь.

– Но я не хочу, чтобы она менялась. Я не хочу двигаться дальше или искать другую цель.

– Чего же вы хотите, Джейсон?

– Я хочу вернуться назад, туда, где мне было десять. Где Мюррей возил меня повсюду – и отвез в Чикаго. Где Тиган запулила мяч в сад ворчливой старухи; где ей было тяжело, но она могла позвонить мне. И где мы смеялись. Я не хочу, чтобы это менялось.

– Но все уже изменилось…

Не знаю, откуда взялись эти слова, но я говорю:

– Тогда я не хочу быть здесь! – Словно слова эти жили внутри меня все это время, и я просто не в состоянии был и дальше удерживать их в темных закоулках своего разума. – Мне позволили жить, хотя не должны были. Но что, если я не хочу жить? Что, если я хочу, чтобы жила Тиган? Почему так нельзя?

– Мы не можем изменить прошлое, Джейсон.

– Может быть, и нет. Но, если я не могу вернуть прошлое, может быть, я не хочу будущего.

Отец Джеймс хмурится. Я не понимаю, злится он или печалится. Наверное, сейчас он скажет, какой я неблагодарный. Скажет, что я должен благодарить Бога за каждый день жизни. Что у меня нет права на такие чувства. Но он говорит совсем другое:

– Странно, верно? Странные чувства подбрасывает нам жизнь. Иногда в них нет смысла, но от этого они не становятся менее реальными. И уж точно менее сильными. – Священник откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд вверх. Через несколько мгновений он вновь смотрит на меня: – Вы не убивали Тиган. Вы должны это понять.

– Но она не должна была ехать в дождь… Она сделала это только ради меня!

– И она делала множество разных вещей в другие моменты. Это был несчастный случай. И вы не были причиной этого несчастного случая. Да, в результате этого вы выжили, но несчастный случай произошел не по вашей вине. Ваша жизнь – это благословение. Серебряная ложка.

Я поднимаюсь, чувствуя, что в душе что-то зарождается. Знание. Определенность.

– В этом вы ошибаетесь, – говорю я. – Я выжил потому, что она умерла. Только потому, что она умерла! – Я трясу головой, чувствуя, как в груди разгорается знакомый жар. – Как бы кто ни пытался это объяснить, принять это невозможно. Не знаю, смогу ли я и дальше жить с этим.

* * *

Я оставляю отца Джеймса в его кабинете и ухожу, не представляя куда. Я приехал в родной город в поисках чего-то, но не понимаю чего. Цели, как сказал отец Джеймс? Как хотел Мюррей? Возможно. Но я не нахожу ее. И никто не в состоянии помочь мне.

Выходя из церкви, я вижу в углу множество свечей и останавливаюсь. Не могу поверить, что Бог велел мне жить, а Тиган умереть. Не верю, что это часть некоего грандиозного плана и теперь мне нужно лишь каждое воскресенье ходить в церковь, молиться, и все пойдет так, как и должно.

И все же меня почему-то тянет к этим свечам.

Я подхожу ближе. Выглядит удручающе. Горит лишь четверть свечей. Остальные кажутся никому не нужными и лишь усиливают мрак, окутывающий нишу. Я смотрю на одну незажженную свечу, гадая, о чем следует молиться. Не будет ли эгоизмом молиться об обретении смысла жизни? Причины жить? Ведь я не молился уже много лет… Хотя ответа у меня нет, но я нахожу на небольшой полочке зажигалку, щелкаю и касаюсь огоньком темного фитиля. Мягкий свет свечи согревает мое лицо.

– Что вы загадали?

Голос за спиной звучит так неожиданно, что я роняю зажигалку. Резкий звук эхом отдается от каменных стен пустой церкви. Я прищуриваюсь и с трудом вижу на третьем ряду стульев перед свечами силуэт девочки. Надо же, я совершенно ее не заметил.

– Извините, – говорю я. – Вы меня напугали.

Девочка не отвечает. Пауза затягивается. Наконец она произносит:

– Я спросила, что вы загадали…

Она словно ждет ответа.

– Видите ли, – собираюсь с мыслями я, – это долгая история.

Девочка пожимает плечами. Она поднимается, подходит к свечам, подносит указательный палец к одной из них:

– Это моя свеча. Я хочу остаться в Америке. Чтобы меня не выслали.

– Выслали?

Девочка смотрит на меня большими карими глазами, и я пытаюсь понять, сколько ей лет. Может, десять? Столько же было мне, когда я встретил Мюррея. И я сразу же чувствую симпатию к девочке. У нее красивые темные волосы. Даже в свете свечей я вижу, что кожа у нее более смуглая, чем у меня. А в лице явственно видны латиноамериканские черты. На поясе у нее сумка. Когда свечи освещают ее фигуру, я вижу на ее рубашке красные, белые и синие полосы и звезды. Ее рубашка – американский флаг.

– Я люблю истории, – говорит девочка, и я замечаю, что у нее нет акцента. Похоже, она выросла в Штатах.

Я пытаюсь разобраться, о чем она говорит. У меня нет с собой никакой книги. Почему вдруг она решила сказать, что любит истории?

– Вы сказали, что ваше желание – это долгая история, – поясняет девочка. – Я люблю истории.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Не знаю, как это работает, но мне кажется, свечи – это молитвы, разве нет? Разве это желания?

Честно говоря, я маловато знаю о молитвах. А вот о желаниях…

– Одно и то же, – пожимает плечами девочка.

Мне хочется возразить, но я сдерживаюсь. Кроме того, может, она и права.

– Так что там с вашей историей? – спрашивает девочка.

Интересно, почему ей так хочется узнать мое желание, молитву или историю? Но так вышло, что я узнал ее желание – а теперь просто должен рассказать ей про свое.

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я.

Она устраивается на первой скамье, словно готовясь к долгому рассказу. В глазах ее поблескивают огоньки свечей.

– Только хорошее, наверное…

Я хмыкаю. Интересно, что в моей истории можно назвать «хорошим»?

– Однажды я встретился со старым человеком, и мы подружились. Несмотря на огромную разницу в возрасте.

– Он был таким же старым, как вы сейчас?

– Намного старше. – Я стараюсь не обижаться на ее скептический взгляд. Помолчав, я добавляю: – Все случается не так, как мы ожидаем… Наверное, я пожелал… – Я пытаюсь вспомнить, что именно желал, зажигая свечу. – Наверное, я желал обратить время вспять.

– Но это невозможно, – качает головой девочка. – Почему вы пожелали невозможного, если знали, что желание не исполнится? Вы даром потратили желание, вам не кажется?

– Да, – киваю я.

Я не говорю, что вся моя жизнь потрачена даром. По крайней мере, в сравнении с тем, какой могла бы быть жизнь Тиган. Тиган наверняка собрала бы деньги для бездомных и нашла бы лекарство от рака или что-то в этом роде.

Ладно, может быть, это и преувеличение. И все же мне никогда не узнать, что она сумела бы сделать. Я никогда не узнаю, чего она достигла бы, потому что я украл у нее эту возможность. Но девочке не нужно этого знать.

– И что было бы по-другому? – спрашивает она.

– Что?

– Концовка. Вы сказали, что все сложилось иначе, чем вы думали. Как?

Я не представляю, кто эта девочка, почему такая маленькая девочка оказалась одна в церкви. И почему она задает столько вопросов. Но с удивлением замечаю, что мне давно ни с кем не было так комфортно. Ни с кем после Тиган. И даже если это смешно, я рассказываю ей все.

– Дело в моем сердце, – говорю я. – Вообще-то оно не мое…

Девочка смотрит на меня с изумлением:

– А чье же?

– Девочки по имени Тиган. Тиган Роза Мэри Атертон. Когда я был в твоем возрасте, она была моей лучшей подругой.

– Какие глупости, – бормочет девочка, украдкой поглядывая на мою грудь. – Как вы могли получить ее сердце? Как же она живет без сердца? Вы с ней поменялись?

– Все гораздо хуже. Она умерла, совершенно неожиданно. Очень давно. А я был болен, и мне было нужно сердце. Когда она умерла, я получил ее сердце.

Девочка с изумлением смотрит на мою грудь. Я буквально слышу, как крутятся шестеренки ее мозга.

– Так можно? Можно взять чье-то сердце?

– Странно, понимаю.

– Значит, это удача. – Девочка трясет головой, словно сказала что-то глупое. – Для вас, конечно. Не для нее.

– Да. – Я усмехаюсь – невинность девочки меня забавляет, но ее откровенность причиняет боль. – К сожалению, когда такое случается, сердце живет недолго.

– О-о-о! Значит, когда-нибудь вы снова сможете получить сердце другого человека? И сколько сердец у вас будет, прежде чем вы умрете?

– Только одно, – снова усмехаюсь я. Интересно, не то же ли самое испытывал Мюррей, общаясь со мной? Интерес. Близость. Изумление. Отцовские чувства. – Ну вообще-то два, если считать то, с каким я родился. Но я никогда не стану избавляться от сердца Тиган. Я просто не могу с ней так поступить.

– Как?

– Вырвать ее из моей жизни.

Девочка склоняет голову набок:

– Но ведь она больше не живет. Она же не почувствует, верно?

– Нет… Но… Нет, ничего! – осекаюсь я.

Но девочка настаивает – я знал, что так и будет.

– Нет, скажите мне. Все нормально. Я уже большая.

– Дело не в том, что ты маленькая. Просто… просто это звучит немного странно.

– Ну и что? Все, что вы сказали, очень странно.

– Ты права. – Я не знаю, как выразить все то, что я чувствую. – С того дня, когда я проснулся с сердцем Тиган, мне казалось, она меня направляет. Словно она все еще живет во мне – или через меня.

– Как Чужой? – Девочка снова смотрит на мою грудь, но на этот раз с каким-то брезгливым выражением.

– Нет, не так. Как… как спутник. Словно она стала моей совестью. Или шестым чувством.

– Надо же, – говорит маленькая девочка.

Она хмурится, словно что-то обдумывая. А потом разворачивает поясную сумку себе на живот, открывает молнию и достает небольшие приборы – понятия не имею, что это. Она подносит один к своему пальцу. Я слышу щелчок.

– Что это? – спрашиваю я.

– Нужно проверить сахар. У меня кружится голова.

– Сахар?

Девочка, не обращая на меня внимания, выдавливает каплю крови на бумажную полоску и вставляет ее в другой прибор. Она замечает мой непонимающий взгляд.

– Это всего пятнадцать секунд.

– Ты диабетик?

Дружелюбный взгляд сменяется яростным.

– Нет, я не диабетик! Это не я! Я – человек, у которого диабет первого типа.

– Извини. Я не хотел тебя обидеть.

Девочка щурится, всматриваясь в прибор в сумраке церкви.

– Когда я была маленькой, сахар упал так сильно, что я чуть не умерла, и отцу пришлось сделать мне укол. Я этого не помню, но папа страшно испугался. И с того времени я стала суперответственной. Я проверяю сахар ровно двенадцать раз в день. В дождь и снег, как любит говорить папа.

– Двенадцать раз? Это очень много!

– До и после еды, – начинает перечислять девочка. – Это шесть. Сразу, как проснусь, и перед сном. Это восемь. И четыре раза в день между едой. Двенадцать.

Она прищурившись смотрит на прибор. Похоже, цифра ее удовлетворяет, и она складывает все в сумку, застегивает и сдвигает назад, а потом снова устремляет взгляд на свечи. Я вижу, что она смотрит на свою. Пока что мы говорили только о моем желании, но я ничего не знаю о ее.

– Ты наверняка пожелала не болеть диабетом?

Она качает головой:

– Я уже говорила о своем желании.

Ей не очень хочется говорить об этом, и я меняю тему, указывая на листок, который она вытащила из кармана:

– Что это?

– Я за этим и пришла. Папа велел отнести это отцу Джеймсу. Пока.

Она уже на полпути к алтарю, и только сейчас я понимаю, что она уходит. Уходит насовсем.

– Эй, подожди, – окликаю я. – Как тебя зовут?

Она возвращается и протягивает мне руку:

– Александра Лопес. Приятно познакомиться, мистер…

По ее тону ясно, что она ждет ответа. Не знаю, как ответить. Можно сказать «мистер Кэшмен». Мюррей точно поморщился бы, ведь в возрасте этой девочки я называл его исключительно «чуваком». А когда он сказал, что я могу его так называть, то вряд ли понимал, как много это для меня значит. Я впервые понял, что мы – настоящие друзья.

– Меня зовут Джейсон Кэшмен, – отвечаю я, пожимая ей руку. – Но если захочешь называть меня «чуваком», я не против.

Александра отводит взгляд, явно недоумевая, почему я говорю такие глупости.

– Приятно познакомиться, мистер Кэшмен, – произносит она.

И с этими словами уходит, а я качаю головой и чувствую себя полным идиотом.

* * *

Да, полным идиотом. Но есть еще кое-что. Я больше не чувствую пустоты – хотя бы частично. Во время разговора с Александрой Лопес я не чувствовал абсолютной пустоты. Она напоминает мне кого-то, и я сразу же понимаю кого.

Тиган.

Тиган была сильной и самостоятельной, как эта девочка. Она была отважной и бесстрашной – по крайней мере, умела преодолевать свои страхи. Наверное, поэтому я жду, пока Александра выйдет из церкви, а затем возвращаюсь к отцу Джеймсу. Это лучше, чем возвращаться в большой пустой мир. Наверняка.

Отец Джеймс сидит за столом и что-то пишет. Этот старомодный способ общения вновь напоминает мне о Мюррее. Но Мюррей не писал бумажных писем. Он пользовался своей старой машиной электронной почты. Я вспоминаю письма, которые он присылал мне. Они не казались ему смешными. Бедный старик даже не представлял, каким предстает в них. Но я впервые подумал: ведь и он считал мои электронные письма такими же странными, какими были его письма для меня. Странная мысль – а еще более странно, что я подумал об этом впервые.

– Вы все еще здесь? – спрашивает отец Джеймс. Он откладывает ручку и внимательно смотрит на меня.

– Да, я…

Мне трудно подобрать слова. Как сказать «Я встретил здесь девочку» так, чтобы выразить все то, что произошло?

– Вы только что разговаривали с девочкой? – спрашиваю я.

– А, да! С Александрой. Вы познакомились?

С отцом Джеймсом что-то происходит. Он слишком рад, даже возбужден. А ведь когда я уходил, он был совсем другим. И до меня постепенно доходит:

– Это вы… устроили нашу встречу?

– Какую встречу?

– Встречу с Александрой.

– Почему вы так думаете?

– Потому что, когда мне было совсем плохо, я встретил девочку, которой, похоже, нужна помощь. А вы уже сводили людей, которые нуждались друг в друге.

Отец Джеймс пожимает плечами:

– Ее отцу нужно было что-то мне передать. Я позвонил, когда вы молились, чтобы девочка пришла сейчас, пока вы еще в церкви. Так что могу сказать, что вы получили ответ на свои молитвы.

– Вообще-то я не молился…

Взгляд отца Джеймса становится еще более лукавым.

– Александра – замечательная девочка.

Не знаю, почему меня так разочаровывает то, что отец Джеймс не заглотил мою наживку. Наверное, я надеялся, что он осудит меня и мы начнем долгую философскую дискуссию, в ходе которой я постигну божество. Но священник явно не настроен отвечать. Неужели чудеса не кончаются?

– Так, давайте разберемся, – говорю я. – Вы устроили мою встречу с Александрой, зная, что я поговорю с ней, узнаю ее проблему и захочу помочь?

– Не знаю. Я же не могу предвидеть будущее. Но я надеюсь.

– Так же, как когда-то со мной и Мюрреем?

Отец Джеймс снова пожимает плечами. Он делает вид, что ничего не происходит.

– Это сработало однажды. Почему бы еще раз не попробовать?

– Я бы не сказал, что сработало. Люди умерли.

– Мюррей был готов, Джейсон. Он прожил долгую…

– Тиган не была готова. Думаете, она отдала бы мне свое сердце? Чтобы умереть вместо меня?

Мои слова разносятся по комнате и смолкают. Остается лишь пощелкивание старого металлического радиатора на стене. Темные глаза священника пристально смотрят на меня. Чего он хочет? Хочет узнать, готова ли была Тиган умереть вместо меня? Она была такой чуткой и любящей. Если бы она знала, что я умираю, а она может меня спасти, но только ценой собственной жизни, решилась ли бы она умереть вместо меня?

Смешно. Нам было по десять лет. Десятилетние не должны о таком думать. Они должны просто бегать, кидать мяч и играть в видеоигры. Быть детьми.

Я делаю глубокий вдох и сосредоточиваюсь на сердце. Я чувствую Тиган в своей груди – а вместе с ней приходит покой. Словно она говорит: «Не думай об этом. Все хорошо. Думай о девочке». И это позволяет мне вспомнить, зачем я вернулся в кабинет отца Джеймса.

– Итак, Александра, – говорю я, взяв себя в руки. – Всего я не знаю, но она сказала, что у нее диабет. И говорила что-то о высылке.

– Именно.

– Что это значит?

– Ничего, кроме того, что она сказала. – Отец Джеймс точно знает, что я ничего не понимаю, но готов объяснить. – Александру привезли сюда малышкой. Из Гватемалы. Сразу же после постановки диагноза. Это ее единственный дом. Но для правительства она… как бы это выразиться… незаконный мигрант?

– Правда? Но она даже говорит без акцента!

– К сожалению, это не означает, что она может остаться. – Отец Джеймс снова пристально всматривается в мое лицо: – Когда Мюррей познакомился с вами, ваша жизнь висела на волоске. Никто не знал, сможете ли вы выжить. То же и с Александрой. В Штатах она здорова, счастлива и у нее есть будущее. Она спокойно справляется со своим диабетом. Но в Гватемале медицинскую помощь можно получить только в крупных городах, а отец Александры крестьянин, и им придется жить в сельской местности. Найти инсулин там нелегко, да и зарабатывать ее отец будет слишком мало, чтобы оплатить лекарство, даже если его удастся раздобыть. – Отец Джеймс трясет головой, чтобы избавиться от мрачных мыслей. – Ее шансы на выживание там равны вашим когда-то. И, к сожалению, у нее нет Тиган Розы Мэри Атертон, способной совершить чудо.

Не слишком ли многого он от меня хочет? Не хочет ли он, чтобы я как-то предотвратил депортацию? Он что, считает меня адвокатом по делам мигрантов? Не знаю, что я могу сделать для этой девочки…

– А ее мать? Вы говорили об отце, а мать?

– Мать не пережила дороги до Штатов.

– Она умерла?

– Это очень опасная дорога. Те, кто пускается в путь, это знают, но порой у них нет выбора. Диабет первого типа – серьезная болезнь, Джейсон. Если Александра перестанет получать инсулин – если она окажется в Гватемале, а там отключат электричество, и инсулин от жары испортится, – она проживет лишь двадцать четыре часа, а потом умрет от кетоацидоза.

Я знаю, о чем он говорит. Так Мюррей мог жить, только принимая свою таблетку. Не знаю, почувствовал ли я себя ближе к Александре из-за этой мысли или меня подвел к этому отец Джеймс.

Он вырывает из блокнота листок, на котором что-то писал, когда я вошел, и протягивает мне:

– На следующей неделе слушания по депортации. Это очень важно. Время и место я написал.

Я беру листок и словно на автопилоте кладу в карман. Но что я могу предложить этой девочке?

– Послушайте, отец Джеймс, – говорю я. – Я понимаю, что вы делаете. Мюррей устал от жизни, а потом встретил меня, и его последние дни наполнились смыслом. И вы хотите того же для меня. Мюррей, наверное, хотел бы того же. – Я вспоминаю запись в его дневнике. – Но вы оба не понимаете. Я не Мюррей. Я просто не подхожу для этого.

Отец Джеймс долго смотрит на меня, переводя взгляд с лица на грудь и обратно.

– Честно говоря, – произносит он, – я думаю, что вы единственный, кто может это сделать.