Все шло так хорошо. Команда пошла мне навстречу, и у Джейсона все получилось. Он действительно выбил хоумран на бейсбольном стадионе Высшей лиги. Конечно, с некоторыми поправками, но это неважно. Улыбка на его лице могла осветить весь стадион в полночь.

А потом катастрофа. И вот я сижу здесь, не в силах ничем помочь ему. Мне остается лишь гадать, не сделал ли я только хуже.

Мы возвращаемся в Иллинойс в полном молчании. Рев двигателей, который еще днем напоминал, что мы в частном самолете и летим исполнять желания, теперь кажется живым воплощением тоски.

Я смотрю на Александру. Она прижалась лбом к иллюминатору. Рейчел молча держит ее за руку. Я не понимаю, планирует ли девочка что-нибудь или просто старается не разрыдаться в нашем присутствии. Хавьер пристально смотрит на нее, но я больше не чувствую в нем силы.

Когда мы подлетаем к Чикаго, мой телефон начинает вибрировать. Я получил новое сообщение. Неохотно высвобождаю руку и проверяю почту. Пишет адвокат по вопросам иммиграции. Они будут рады нас принять… на следующей неделе.

Все происходит слишком быстро. У нас нет времени получить реальную помощь. Мы должны рассчитывать только на себя.

В аэропорте мы пересаживаемся в лимузин и едем домой. Всю дорогу мы молчим. Когда машина останавливается перед домом Александры, она выскакивает, бежит к входной двери и скрывается за ней, оставив нас с Рейчел с Хавьером.

– Простите, что она не сказала, но я точно знаю: она очень благодарна за все, что вы сделали, – говорю я. – Поверьте, это чистая правда.

Хавьер отмахивается, не сводя глаз с дверей маленького дома:

– Она хорошая девочка, правда?

– Лучшая на свете.

Он продолжает смотреть на дверь, но потом качает головой, словно понимая, что больше ничего сделать не в силах.

– Вы сообщите, если я понадоблюсь на слушании?

– Было бы здорово, если бы вы пришли. Завтра в восемь утра.

Хавьер протягивает мне руку:

– Я буду.

– Спасибо.

Я смотрю на дом и понимаю, как страшно войти. В этот момент мне больше всего хочется вернуться к прежней жизни, когда все было просто. Когда моей единственной целью было собрать миллион долларов для бездомных.

Конечно, я всегда помнил о Тиган и Мюррее. И да, каждое мое представление сопровождалось болью. Но цель моя была проста, а дорога – пряма. И я медленно, но верно продвигался к ее достижению.

Я достаю телефон и смотрю на экран. А вдруг другой адвокат готов принять нас сегодня. Но нет, похоже, помощи не будет. И если Хуана арестовали, а слушание перенесли, у нас ничего не выйдет. Просто не представляю, как нам победить.

Собрав последние силы, я выхожу из лимузина, беру Рейчел под руку и вхожу в дом Лопесов. Наверху я слышу шаги Александры. Надо пойти к ней, но что мне сказать?

Помочь я могу только на слушании. У Лопесов нет адвоката, нет профессиональной помощи, никто не готовит аргументы в их защиту. Хуан в тюрьме, а Александре, какой бы потрясающей она ни была, всего одиннадцать. Невероятно, но весь груз лег на мои плечи. На плечи абсолютно несведущего человека.

– Я помогу тебе, – говорит Рейчел, сжимая мою руку. – Всем, чем могу, всем, что понадобится. Если я могу помочь, я помогу.

Я обнимаю ее. Как бы мне хотелось, чтобы это объятие длилось вечно. Чтобы мы перенеслись в какой-то другой мир без проблем и ответственности. Где можно просто быть вместе.

Но живем мы совсем в другом мире.

– Спасибо, – благодарю я. – Боюсь, нас ждет долгая ночь.

* * *

Так и происходит.

Мы часами разыскиваем в интернете нужные законы и полезные статьи. К трем утра глаза мои закрываются. Я изо всех сил бью себя по щекам и делаю очередной глоток остывшего кофе. Слегка взбодрившись, я смотрю на экран монитора. Рейчел приносит чашку свежего, горячего кофе и садится рядом.

– Не думаю, что нам удастся использовать закон об отложенных действиях…

– Правда? Мне кажется, Александра – идеальный кандидат. Ее привезли в Штаты ребенком, она не совершала правонарушений и прекрасно учится.

– Может быть, несколько лет назад это и сработало бы, но посмотри на эту статью. Здесь говорится о девочке с серьезным заболеванием. Депортация убила бы ее, и ее оставили в Америке по закону об отложенных действиях в отношении детей иммигрантов. Прочти. Похоже, все изменилось.

Я указываю на экран монитора и читаю вместе с Рейчел.

Без какого-либо публичного объявления американская служба по гражданству и иммиграции отменила программу «отложенного действия», которая позволяла таким иммигрантам избегать депортации, пока они сами или их родственники проходят жизненно необходимое лечение.

Я уже, пожалуй, в сотый раз за ночь трясу головой.

– Если даже этой девочке не удалось остаться ради жизненно необходимого лечения, то у Александры никаких шансов.

– Ну хорошо, может быть, этим путем идти не следует, – соглашается Рейчел. – А как насчет того, что ты говорил ранее? О том, что власти не депортируют тех, кто живет в стране очень долго и соблюдает законы?

– Они рассматривают десять лет. Александру привезли в Штаты, когда ей было два. То есть она здесь всего девять лет. Даже если бы они сделали исключение, то только для абсолютно чистых в криминальном отношении иммигрантов. Хуана же уже дважды арестовывали.

– Да, но всего лишь за вождение без прав. Потому что ему нужно было добираться до работы. Даже представить не могу, что они обернут этот факт против него.

– Хотелось бы мне, чтобы ты была права. Но чем больше я читаю, тем сильнее убеждаюсь, что нашей стране нет дела до тех, кто родился за границей.

– Что ты хочешь сказать?

– Посмотри…

Рейчел стоит за моей спиной, чтобы видеть экран. Она кладет руки мне на плечи и легонько массирует их. Требуется вся сила воли, чтобы не растечься от счастья у ее ног. Но я хочу, чтобы она сосредоточилась, и указываю на другую статью.

«Мы задерживаем тех, кто пытается попасть в США и кому на родине грозит смерть, на границе. Мы даже не позволяем им просить убежища и отправляем в лагеря, которые находятся не просто не в Штатах, но и весьма далеко от тех мест, где им предстоит предстать перед судом. Они находятся в сотнях километров от этих мест, и единственный способ добраться – это идти по территориям, контролируемым наркокартелями. Картели активно действуют и в лагерях. Похоже, мы просто хотим, чтобы невинные люди были убиты».

– Это ужасно, – шепчет Рейчел, наклоняясь ниже к моему плечу.

Я уже так измотан, что не могу сдержаться. Ярость может прорваться в любую минуту.

– Я согласен с жесткой политикой иммиграции. Но мы не можем целые семьи приговаривать к смерти. И я не оговорился – мы именно так и поступаем. Не понимаю, как человек, который ценит человеческую жизнь, может такое поддерживать.

Рейчел трет глаза руками:

– Джейсон, зачем ты это читаешь? Это никак не связано с делом Хуана и Александры.

Я знаю, что она права. Эта статья о тех, кто пытается пересечь южную границу США. Если Хуан и Александра завтра проиграют, их отправят в Гватемалу, не в Мексику. Но все это связано. В конце концов, какое-то время назад Хуану с Александрой довелось побывать в точно таком же месте, что и всем остальным, пытающимся пересечь границу, чтобы оказаться в безопасности. И я не могу избавиться от мысли, что если наше правительство сознательно отправляет невинных людей туда, где они не выживут, то разве могут Хуан и Александра завтра надеяться на снисхождение?

– Я просто боюсь за них, – признаюсь я. – Исполняя законы, мы можем быть такими жестокими. А люди вроде Хуана и Александры? Именно они ощущают на себе все последствия этой жестокости.

Рейчел поправляет волосы и трет лицо:

– Пожалуй, нам нужно немного поспать.

– Мы еще не готовы, – яростно трясу головой я. – Слушание через пять часов.

– Именно. И ты должен быть в хорошей форме. Тебе нужно отдохнуть. – Она проводит рукой по моей щеке. Мне хочется раствориться в этом прикосновении и проспать несколько дней. – Ты можешь только рассказать им о Хуане и Александре. О том, что они за люди. Знаю, ты надеялся на большее, но ты уже готов, насколько это возможно.

* * *

Время пришло.

Зал суда пугает меня точно так же, как в прошлый раз. Может, даже больше, потому что я знаю, насколько высоки ставки для Хуана и Александры. Предыдущее заседание заканчивается, начинается наше. Ситуация драматичная, но в то же время какая-то странная. Казалось бы, слушание должно напоминать кульминацию фильма. Судебной драмы, развязки которой у здания суда ожидают все репортеры города. Они с микрофонами и камерами должны осыпать нас вопросами, а мы, пряча глаза, должны быстро пробираться в безопасный зал.

Но репортеров нет. И фанфар тоже. Похоже, миру нет дела до того, что произойдет здесь сегодня.

Но мне дело есть.

Я направляюсь к залу суда вместе с Рейчел и Александрой. Девочка, как всегда, оделась в яркие цвета американского флага и не забыла о своей поясной сумке. Но вместо обычной футболки и шорт она надела синее платье с красно-белыми полосами, которое подошло бы для празднования Четвертого июля. Судья может счесть это хитрой игрой. Сознательным шагом, чтобы вызвать симпатию к семье. Если бы только он знал Александру прежде, до того, как решит ее судьбу!

Теперь это мое дело. В точности как сказала Рейчел.

Хуан ожидает нас там же, где и в прошлый раз. Больно видеть его в оранжевой тюремной робе. Человека, который всего лишь пытался доехать до места работы.

Судья просматривает бумаги и объявляет:

– Начинаем слушание по делу семьи Лопес. Хуана и Александры. Ранее было определено, что для депортации обоих имеются юридические основания. Сегодня нам предстоит решить, будут ли они депортированы в… – После долгой паузы судья произносит: – …в Гватемала-Сити, Гватемала.

Это звучит как пощечина. Он мог бы сказать в Ки-Уэст, Флорида, или в Гонолулу, Гавайи, и это не прозвучало бы иначе. Он просто не представляет, что жизнь в Гватемале означает для Александры. С тем же успехом он мог бы сказать в Тимбукту. Похоже, он просто не понимает.

Но Александра понимает. Она сидит на том же месте, что и в прошлый раз, и по ее лицу я вижу, что она прекрасно понимает.

– Ответчики могут сделать заявление, если у них есть такое намерение, – произносит судья.

Я глубоко вдыхаю кислород, поднимаюсь и стараюсь говорить уверенно и твердо:

– Благодарю, ваша честь. Сегодня мы просим отмены депортации семьи Лопес по целому ряду причин. Во-первых, они не совершили никаких преступлений против права и морали. Да, мистера Лопеса задержали за вождение без прав, но он просто добирался до работы, чтобы иметь средства к существованию для себя и своей дочери. Он не совершил уголовного преступления и не имел злого умысла.

Во-вторых, – продолжаю я, – Хуан и Александра Лопес прожили в Соединенных Штатах девять лет и три месяца. Когда они прибыли сюда, Александре было два года. Я прошу суд учесть этот факт, поскольку длительность их пребывания очень близка к десяти годам, необходимым для отмены депортации. И наконец, мы просим суд учесть, что Александра страдает диабетом первого типа, и это очень значимый фактор, поскольку в сельских районах Гватемалы, где этой семье придется жить, чтобы иметь средства к существованию, найти инсулин практически невозможно.

Наступает долгая пауза. Судья что-то набирает на компьютере, потом смотрит на нас поверх очков:

– Защита хочет вызвать кого-то для показаний в пользу ответчиков?

Вопрос задан на автомате, и это показывает, что судья произносил его слишком часто.

Сердце мое сжимается – не так, как всегда, более болезненно и сильно. Но это сердце Тиган. Я знаю, она справится. Я откашливаюсь, кашель эхом отдается от стен зала суда, и выпрямляюсь:

– Да, ваша честь, я хотел бы вызвать Хуана Лопеса.

– Очень хорошо, – отвечает судья и знаком вызывает Хуана к небольшой кафедре со стулом.

Александра гладит отца по руке, но он не замечает этого. Он медленно поднимается, подходит к кафедре и так же медленно садится. Хуан страшно боится ошибиться, понимая, чем любая ошибка грозит ему и его дочери.

Я не могу отделаться от чувства, что я притворщик. Я не адвокат, но я – единственный их шанс. Я сосредоточиваюсь на Хуане, которого бьет сильная дрожь.

– Назовите нам свое имя…

– Хуан Карлос Лопес, – дрожащим голосом отвечает он.

– Где вы живете?

– 2912, Коттонвуд-драйв, Лемон-Гроув.

– Как давно вы живете в Лемон-Гроув?

– Чуть больше девяти лет. – Хуан разглаживает складку на рубашке. – С того дня, как Александре, моей дочери, исполнилось два года.

– Откуда вы приехали?

– Из Гватемалы. Из маленького городка Эль-Ремате.

– Почему вы покинули родину и приехали в Соединенные Штаты?

Хуан выпрямляется:

– Когда у Александры обнаружили диабет, мы с моей женой Марией решили попытаться вывезти ее в Америку. Здесь ей легче будет получить необходимое лечение. Более гарантированно.

Я искоса поглядываю на судью, чтобы оценить его реакцию, но его лицо совершенно бесстрастно.

– Как вы добирались до Соединенных Штатов?

– Очень тяжело. – Лицо Хуана мрачнеет. – Было очень тяжело. Очень жарко. У нас не было достаточно пищи и чистой воды. Все, что у нас было, мы отдавали Александре. Моя жена заболела. Она умерла на обочине дороги в Мексике.

Хуан говорит об этом спокойно, но факт этот так потрясает, что в зале воцаряется полная тишина. Я выдерживаю паузу.

– Но вы с Александрой продолжили путь?

– Да, – кивает Хуан. – Я похоронил жену возле поля агавы, а мы с Александрой продолжили путь. Не было смысла возвращаться. Мы уже были близки к цели. Нельзя было допустить, чтобы смерть Марии оказалась напрасной.

– И как вы жили почти десять лет со времени прибытия?

Хуан делает глубокий вдох, словно переходя от одной главы к следующей.

– Потрясающе! Все было так, как мы надеялись. Александра научилась жить со своим диабетом – и это самое важное. Я почти сразу же нашел работу на ферме. Там имелись даже премии, и я смог покупать инсулин для Александры. Я много работал, и мы не бедствовали. У нас есть друзья. Америка спасла меня и мою дочь.

– Боюсь, мне нужно задать вопрос о недавнем аресте, – предельно мягко произношу я. – Вы не против?

Хуан кивает и ерзает на стуле, словно готовясь к нападению.

– Что произошло вчера, когда вы оказались в тюрьме?

Хуан шумно сглатывает. Я велел ему в этот момент смотреть прямо на судью, но он бросает короткий взгляд и отворачивается. Я мысленно ахаю: даже если он ни в чем не виноват, такой жест равносилен признанию вины.

– Я ехал на работу, но на трассе произошла авария, и мы двигались очень медленно. Когда пробка кончилась, я почти опаздывал. Мой начальник не любит, когда опаздывают. Он может даже уволить за это. И я прибавил скорость. Слишком прибавил.

Я наклоняюсь к нему, чтобы успокоить:

– И вас остановили?

– Да. А прав у меня нет, потому что нет документов. Меня отправили в тюрьму, и вот я здесь.

Я закрываю глаза, пытаясь почувствовать в себе Тиган. Я прошу ее направить мои действия, мои слова.

– Прежде чем я вас отпущу, – говорю я, подходя к кафедре, – не скажете ли нам, почему вы должны остаться в Соединенных Штатах?

Хуан неловко кивает:

– Со времени приезда мы изо всех сил старались поступать правильно. Теперь это наш дом. Единственный наш дом в течение почти десяти лет. А моя дочь вообще не знает другого дома. И если нам придется вернуться в Гватемалу… – Голос его дрожит, он делает глубокий вдох, собираясь с силами. – Не хочу даже думать, что может случиться, если Алекс не сможет найти лекарство.

Я делаю долгую паузу, смотрю на судью, потом перевожу взгляд на Хуана.

– Спасибо, – говорю я.

Когда я подхожу к скамье, где сидит Александра, со своего места поднимается юрист в дорогом костюме. Он направляется прямо к Хуану с самым решительным видом.

– Мистер Лопес, я – Маршалл Ламонт, и на этих слушаниях я представляю Соединенные Штаты Америки. Я бы хотел задать вам один вопрос.

– Хорошо, – кивает Хуан, не поднимая глаз.

– Вы отрицаете, что пересекли границу Соединенных Штатов незаконно?

– Нет. Но я же говорил, нам было необходимо…

– И за последние три месяца вас дважды арестовывали за вождение без прав, верно?

– Да, но я всего лишь старался добраться до работы, чтобы…

– Я понимаю, – ледяным тоном парирует Ламонт. – Все это прекрасно, но в Соединенных Штатах мы не умеем читать мысли, чтобы понять, почему люди поступают именно так. Поэтому нам приходится судить по их поступкам. А ваши поступки, как вы только что признали в суде, были незаконны.

Хуану нечего ответить, и юрист заканчивает перекрестный допрос с чувством победителя. Хуан садится рядом с Александрой. В глазах его стоят слезы.

* * *

Следующим я вызываю Хавьера. Я не представляю, знает ли судья, кто такой Хавьер, но когда тот в дорогом костюме и с голливудской улыбкой выходит к кафедре, судья непроизвольно расправляет плечи. На пальце Хавьера сверкает огромный перстень чемпионата мира.

После представления и формальностей я задаю Хавьеру единственный вопрос, ради которого его и вызвал:

– По опыту общения с семьей Лопес вы можете сказать, почему им следует остаться в Соединенных Штатах?

– Я с Кубы, – говорит Хавьер. – Я тоже не должен был находиться здесь – прав у меня было не больше, чем у этой семьи. А сейчас я герой для миллионов мальчишек и девчонок. Теперь Соединенные Штаты не просто принимают меня, но и считают своим. И это хорошо. Это прекрасно. Но я не сделал ничего такого, чего не сделал бы Хуан. Как и я, он напряженно трудился ради этой страны почти десять лет. И уж точно я сделал меньше Александры, которая каждый день напоминает нам, что значит быть американцем. Мне позволили остаться в этой стране и стать гражданином. Будет справедливо, если то же позволят и этой семье.

Садясь, я судорожно вцепляюсь в концентратор и делаю глубокий, очень глубокий вдох. Судья спрашивает, есть ли у Ламонта вопросы к Хавьеру, но тот отказывается от перекрестного допроса. Разумный шаг. Никто в здравом уме не станет выступать против американского героя Хавьера Гонсалеса.

И теперь я, стараясь делать максимально долгие паузы между словами, чтобы не задохнуться, вызываю Александру.

Когда она идет к кафедре, сердце у меня сжимается. Больно видеть, что ей приходится защищать себя. Она должна бегать на улице и играть с друзьями. И внезапно я понимаю, что был прав, исполняя ее желания. Чем бы ни закончились эти слушания и что бы ни произошло, этого у нее никто не отнимет.

– Спасибо, что вы с нами, – говорю я, хотя прекрасно знаю, что она предпочла бы быть где угодно, только не здесь.

– Это часть процесса, – пожимает плечами Александра, – значит, это по-американски.

Я улыбаюсь. Не о таком ответе мы договаривались.

– Мы уже много слышали о твоей семье. О том, почему те, кто тебя знает, считают, что ты должна остаться. Но сейчас я хочу поговорить, что случится, если ты остаться не сможешь.

Александра сжимает губы и расправляет складки на платье.

– Ты же изучала систему здравоохранения в Гватемале – можешь рассказать нам, что ты узнала?

Девочка тяжело вздыхает, словно готовясь к чему-то неприятному.

– Теоретически в Гватемале бесплатная медицина для всех граждан, и в крупных городах это действительно так. Но в глубинке людям очень трудно получить необходимые лекарства. А мне нужен инсулин, потому что у меня диабет.

– Сколько ты можешь прожить без инсулина?

– Недолго. Если я не получу инсулин, возникнет кетоацидоз, и я умру за сутки.

Судья наклоняется вперед и спрашивает Александру:

– И ты считаешь, что, если тебя вышлют в Гватемалу, с тобой такое случится?

– Я думаю, это лишь вопрос времени, – пожимает плечами Александра. – Даже если я смогу получить инсулин и он окажется того вида, какой мне нужен, может произойти и другое. Например, отключится электричество, и я не смогу обеспечить температурный режим хранения. В Гватемале жарко, а инсулин нужно хранить в холодильнике. И что тогда? Я просто умру.

Я хочу задать ей много вопросов. О ее мечтах. Чем она хочет заниматься, когда вырастет. Но меня останавливают две вещи. Во-первых, я понимаю, что только что описанная страшная картина способна повлиять на судью сильнее, чем все остальное. И во-вторых, мне не хватает кислорода. Я снова чувствую себя ребенком. Сердце сжимается в груди, я не могу дышать. Я бы не смог задать ни одного вопроса, даже если бы захотел.

Я даю судье возможность, но он больше не задает вопросов, просто сидит нахмурившись и думает.

– Это все, ваша честь, – выдавливаю я.

Ламонт снова отказывается от перекрестного допроса. Теперь нам остается только ждать.

Судья выходит из зала. Не представляю, как долго он будет обдумывать вердикт, но надеюсь, что недолго. Ожидание не на пользу моему сердцу.

– Думаешь, это нормально? – спрашиваю я у Рейчел.

Она обнимает меня, и мне хочется сохранить это ощущение как можно дольше. Когда она отстраняется, я чувствую себя каким-то не целым, словно лишился важной части. Но я заставляю себя сосредоточиться на важном моменте и нашей задаче.

– Я думал, он сразу сообщит нам свое решение.

– Думаю, это нормально, – отвечает Рейчел, но я не понимаю, действительно ли она так считает или пытается меня успокоить. – Может быть, это непростое решение. Он хочет все обдумать.

– А это хорошо или плохо?

– Хотела бы я знать.

Судья не заставил нас долго ждать. Проходит несколько минут, и судебный пристав объявляет:

– Прошу всех встать!

В зал входит судья, принявший решение.