Ночью я похитил ребенка. По крайней мере, так это называет отец Джеймс. Вообще-то это не похищение. Джейсон сам хотел поехать. И Тиган тоже.

Я всегда любил приключения. Прошли десятилетия с того времени, когда они были в моей жизни, но это не означает, что я изменился. Я просто состарился. Но посмотрите-ка на меня сейчас. Я отправился в приключения с парой десятилетних детей. Никогда не знаешь, что уготовит тебе Господь.

В самолете мы усаживаемся вокруг стола, и атмосфера становится еще более радостной, чем раньше, если такое вообще возможно.

Александра гордо выпячивает грудь, как истинный победитель.

Хавьер торжественно откупоривает бутылку шампанского для нас и игристый яблочный сок для Александры. На мгновение я представляю, каково это – быть чемпионом. Собираю всю силу воли, чтобы не схватить бутылку и не устроить настоящий фонтан.

Праздничное настроение слегка омрачает Александра. Она выходит из уборной и говорит, что устала и ей нужен инсулин. Она делает укол в живот и сворачивается в кресле клубочком. Все дело в диабете, но я никогда еще не видел ее такой вялой. После таких успешных переговоров я не могу понять, почему она такая вялая, словно не может поднять головы. Я подхожу и беру ее за руку:

– Эй! Все хорошо?

Александра пожимает плечами и отворачивается к окну, за которым плывут большие белые облака.

– Тебе нехорошо? Позвонить папе?

– Нет, – отвечает она, не отрывая глаз от облаков. – Дело не в этом.

– Тогда что случилось?

Она смотрит на меня большими, полными слез глазами. Вид у нее самый несчастный. Потом она достает из кармана мобильник, несколько раз проводит по экрану и передает мне. Я узнаю имена тех, кто был с нами в аквапарке. Весь экран заполнен сообщениями. Я читаю два из них.

Да! И в следующий раз Алекс не будет нас тормозить своими страхами!!!

Серьезно! Она перепугалась до смерти!!!

Я такого никак не ожидал. Девочки отлично провели время в аквапарке и прекрасно ладили друг с другом, а теперь сплетничают за спиной? Но потом я понимаю, что вовсе не за спиной. Александра тоже состоит в чате. Не знаю, может быть, это просто неудачные шутки, а может быть, детская жестокость. В любом случае Александра расстроена.

Очень долго она вела себя как взрослая, говорила как бизнесмен, а не маленькая девочка. Трудно поверить, что человек, только что сделавший то, что сделала она, может так обидеться на детские подколки. Но ведь она действительно ребенок. Да, она способна на многое, но все равно она всего лишь одиннадцатилетняя девочка.

Через несколько минут Александра засыпает и просыпается, лишь когда самолет садится в Вашингтоне. Отдых пошел ей на пользу. Как только она вспоминает, где находится, тут же вскакивает с кресла, словно никогда не чувствовала себя лучше. И обидной болтовни в чате как не бывало.

Мы выходим из самолета, чувствуя, что мир у наших ног. Нас снова ожидает лимузин. Впервые за много дней у меня не болит грудь.

И нас ждет не только лимузин. Возле машины стоит человек, которого я никак не ожидал увидеть в Вашингтоне. Рейчел.

Я увидел ее еще из самолета. Я прижимался носом к стеклу и щурился, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. И это действительно была она. Я безумно счастлив видеть ее – и страшно смущен.

Чтобы произвести впечатление, я вытаскиваю канюлю из носа, подхватываю концентратор и выхожу. Но, подходя к Рейчел, не знаю, как поздороваться. Обнять? Поцеловать? Пожать руку?

Но мне не приходится принимать решение. Она сама подходит и обнимает меня. Если бы у меня была такая возможность, я всю жизнь провел бы в этих объятиях. Но через минуту (слишком быстро!) она целует меня в щеку и отстраняется.

– Прости, – говорит она, но ничего не объясняет.

Я хочу спросить, но не знаю, как это сделать. Рейчел неловко переминается с ноги на ногу, поглядывая на Хавьера и Александру, а те делают вид, что не смотрят на нас. Потом она качает головой, понимая, что выглядит смешно.

– Честно говоря, я скучала по тебе сильнее, чем ожидала. Я просто не могла избавиться от мыслей о тебе. О тебе и Александре. О том, что ты делаешь для нее. И о том, что я чувствую рядом с тобой.

Она снова умолкает, словно осознавая последнюю возможность отступить.

– Я не хочу, чтобы ты умер, Джейсон, – она гладит меня по щеке. – Но что бы ни случилось, что бы ты ни решил, я хочу быть с тобой столько, сколько получится. Я просто хочу быть с тобой.

Мне многое хочется сказать, но из-за Далласа мы выбились из графика. До начала матча между «Вашингтон Нэшнлз» и «Сент-Луис Кардиналз» всего час. А нам еще нужно доехать до стадиона по пробкам. Поэтому я ничего не придумываю, просто целую Рейчел, пытаясь вложить в поцелуй всю свою страсть.

– Нам нужно спешить, – говорю я задыхаясь.

– Знаю. Я разговаривала с Хавьером по телефону.

– Ты разговаривала с Хавьером?! Но как?

– По твоему телефону. – Рейчел явно довольна своей хитростью.

– А как ты…

– Когда ты был в ванной.

– Но мой пароль…

– А… пароль… 1234 – не самый надежный, – смеется она.

Услышав свое имя, Хавьер хлопает меня по плечу. Он заканчивает телефонный разговор и убирает мобильник во внутренний карман.

– А как бы она узнала, что вы будете здесь? По волшебству? – Он улыбается своей фирменной улыбкой. – Я поговорил с «Нэшнлз» и сообщил, что мы едем и прибудем вовремя. Но впритык. Нам нужно спешить.

И мы спешим. Ну, по крайней мере, спешит водитель лимузина. Ну то есть я так думаю. Я слишком занят восторженным осознанием простого факта, что в моей руке рука Рейчел. Время для меня буквально летит. Я вообще не вижу ничего вокруг. Когда мы оказываемся на стадионе, предматчевая суматоха в самом разгаре. Нам нелегко пробраться сквозь толпу и поставить машину на небольшую парковку внутри стадиона. До выступления Александры всего десять минут.

– Тебе нужно надеть это, – Рейчел протягивает мне канюлю концентратора.

Я подчиняюсь с неохотой, хотя и понимаю, что она права.

– Ты готова? – спрашиваю я Александру.

– Разве ты не видишь? – с широченной улыбкой поет она.

Звучит неплохо. Конечно, она не поп-звезда и не оперная дива, но для ребенка очень даже неплохо. Мне становится легче. Пока я занимался разными делами, у меня просто не было времени задуматься, как все пройдет. Может, и у Александры тоже, ведь все ее мысли были о поставке материалов в Гватемалу. Впрочем, может, это и к лучшему. У нее не было времени на нервные размышления, поэтому она просто выйдет, споет – и дело будет сделано, прежде чем она успеет испугаться.

У машины нас встречает представитель «Нэшнлз». К Александре он обращается «мисс Лопес».

Александра краснеет, а представитель ведет нас по коридорам мимо многочисленных кабинетов. Наконец мы оказываемся в туннеле, в конце которого ярко светит солнце. Мы идем на свет, крики зрителей становятся все громче. И вот мы уже видим идеально зеленый газон под ярким солнечным светом.

– О-о-о! – восклицает Александра и впервые укорачивает шаг.

Но она преисполнена решимости исполнить свое желание, поэтому продолжает идти вперед, словно на автопилоте.

Представитель команды смотрит на часы. Он поправляет микрофон на лацкане и что-то говорит. Сквозь хрип пробивается ответ. Наш проводник кивает Александре.

– Одна минута, – предупреждает он. – Ваше имя объявят по радиотрансляции, вы выходите и поете.

Александра судорожно кивает. Мне кажется, нервы наконец взяли свое. И тут же над стадионом разносится громовой голос:

– Болельщики, пожалуйста, все внимание на поле…

Хавьер поднимает руку, чтобы дать Александре пять, девочка несколько долгих мучительных секунд смотрит, потом хлопает его по ладони. Я наклоняюсь к ней, и мы вместе смотрим на поле.

– Что думаешь? Все хорошо?

Александра делает глубокий вдох.

– Я в Америке, – произносит она. – И я могу сделать все!

С этими словами она выпрямляется, решительно шагает по туннелю и выходит на свет. Не знаю, как она, но мои нервы на пределе. Я делаю глубокий вдох, сжимаю руку Рейчел, и мне становится чуточку легче.

Аплодисменты болельщиков трудно назвать громовыми. Никто не знает певицы Александры Лопес. Но когда люди видят перед собой девочку-школьницу, аплодисменты становятся громче. С моего места видна точка, где она будет петь, и небольшой кусочек трибун. Но потом представитель команды ведет нас вперед. Мы с Хавьером и Рейчел выходим из туннеля и останавливаемся у первой базы.

Как только я оказываюсь на стадионе, мир меняется. Словно на представлении распахнулся занавес, и ты впервые увидел тысячи зрителей. Вот только здесь не три-четыре, а сорок четыре тысячи человек. Рядом с этим стадионом любая моя площадка выглядит просто карликом.

Александра подходит к микрофону. Она кажется совсем крохотной. Она оглядывается на меня, но я не знаю, что сделать. Она совсем одна на этом островке. Когда она оглядывается еще раз, я поднимаю большие пальцы. Александра закусывает нижнюю губу.

– А теперь, – гремит голос над стадионом, – пожалуйста, встаньте и снимите головные уборы, чтобы спеть национальный гимн.

На стадионе наступает оглушительная тишина. Если бы на месте Александры был я, я бы повернулся, закрыл голову руками и убежал по туннелю. Но она не такая. Она подходит к микрофону, делает глубокий вдох и начинает петь без сопровождения.

О, скажи, видишь ли ты в первых солнца лучах…

Эта девочка уже удивляла меня много раз. Она стойко противостояла предубеждениям, победила страх высоты, за короткий срок много сделала для городка Эль-Ремате, но еще ни разу я не был ею так горд, как сейчас, когда она поет национальный гимн Соединенных Штатов.

Лицо ее сияет. Глаза закрыты. Голос не идеальный, но это делает ее выступление еще более трогательным. Она – такая, как все. Она поет в душе. Она исполняет свое желание.

Она американка.

Когда она поет о «красных всполохах ракет», у меня перехватывает горло. Все знают, как трудно спеть эту строку в музыкальном отношении. Я не раз слышал, как в этом месте срывались многие голоса. Но Александра все преодолевает. Она уже поет не в душе. Она вкладывает в пение всю себя, и это прекрасно.

Рядом со мной Хавьер. Я смотрю и вижу, что он горд так же, как и я. Правая рука прижата к сердцу, суровое лицо смягчилось. Я высвобождаю руку и обнимаю Рейчел за плечи, любуясь ее красотой.

А потом происходит нечто странное. Все одновременно: но сначала я замечаю, как меняется лицо Рейчел. Она напрягается словно от удара. И в тот самый момент я осознаю другую перемену.

На стадионе совершенно тихо.

Я смотрю на Александру и вижу страх на ее лице. Подбородок прижимается к микрофону, словно она готова петь дальше. Но звука нет. И я с ужасом сознаю – она забыла слова.

Несколько голосов, что подпевали ей, стихают, и на стадионе наступает полная тишина.

В микрофоне раздается громкий, испуганный вздох. На верхней трибуне что-то громко падает. И этот звук выводит Александру из транса. Она мгновенно приходит с себя и начинает с того места, где остановилась, повторяет последнюю строку.

И красные всполохи ракет! И бомб разрывы в воздухе… И красные всполохи ракет…

Она снова останавливается, не в силах продолжать. Почему-то разум не подсказывает ей слова, снова и снова повторяя одну и ту же строку. Она снова останавливается и замирает, словно статуя. Если бы сейчас на стадионе кто-то уронил спичку, это услышали бы все.

«Подтверждали в ночи! – мысленно твержу я. – Подтверждали в ночи!»

Кто-то из зрителей громко подсказывает слова, но Александра в панике ничего не слышит. Она зачарованно смотрит на микрофон. Это самый мучительный момент моей жизни. Тишину нарушает лишь негромкий кашель на верхней трибуне.

Александра опускает глаза и закрывает их ладонями. Вытирает слезы. И это заставляет меня действовать. Я должен увести ее, увести обратно, в безопасный туннель.

Я выдергиваю из носа канюлю и пытаюсь бежать, не сознавая себя. Но без кислорода я даже иду с трудом. Оказавшись перед сорока четырьмя тысячами болельщиков, я стараюсь вести себя уверенно, надеясь, что выгляжу естественно.

Я подхожу к Александре, кладу руку ей на плечо. Она закрыла глаза руками и не видела, что я приближаюсь. От моего прикосновения она вздрагивает. Мы смотрим друг на друга, и я вижу все. Разочарование. Злость на себя. И главное, страх. Лишающий сил страх.

– Пойдем, – шепчу я.

Я пытаюсь утянуть ее за собой, к туннелю. К безопасности. Но она не двигается. Я смотрю на нее, она отчаянно трясет головой. И я, к ужасу своему, понимаю, что она не собирается оставлять это дело незаконченным.

На меня накатывает жуткий страх сцены – никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Я выступал сотни раз, но у меня всегда был план. Я всегда был уверен в себе. Я никогда не выходил перед множеством зрителей, не зная, что делать, не думая, позволит ли мое сердце закончить выступление.

Но сейчас важно, что Александра ничего этого не знает. Я выдавливаю из себя улыбку, киваю и подхожу к микрофону, стоя плечом к плечу с девочкой. Я искоса посматриваю на нее, делаю глубокий вдох.

Голос мой дрожит, пою я не фальшиво. И голос мой совсем не гармонирует с голосом Александры. Мы похожи на двух малышей, поющих невыученную песенку. Отчаянно желая помочь Александре, я забыл, как ужасно пою.

Но уже слишком поздно, и мы, сознавая, как ужасно поем, продолжаем петь гимн.

Мы преодолели сложное место. Когда я запел вместе с ней, Александра быстро вспомнила слова. Но на паузе, когда мы оба берем дыхание, я думаю, что стоило бы на этом и закончить. Мы поем ужасно. Абсолютно кошмарно. В том, что мы поем, невозможно узнать «Звездно-полосатый флаг» – так плохо у нас получается. Наши неслаженные голоса звучат отвратительно.

Но Александра этого не понимает. Широкая улыбка возвращается на ее лицо. По ее глубокому вдоху я понимаю, что следующие строки она пропоет в полную силу.

И я остаюсь рядом с ней.

Удивительно! Поем не только мы с Александрой. Все болельщики поют с нами, и их поддержка помогает нам. На последней строке к нам присоединяется весь стадион, все в полный голос поют вместе с маленькой девочкой, стоящей на поле.

Никогда в жизни не слышал я таких оваций. На стадионе нет человека, который не вскочил бы на ноги с восторженным криком, хлопая изо всех сил. Если такой и есть, я его не вижу.

Александра кружится от восторга. На глазах ее слезы, но она больше не прячет лицо. Громовой голос вновь разносится над стадионом:

– Александра Лопес! Аплодисменты!

И люди хлопают еще громче. Александра кланяется, посылает воздушные поцелуи, а потом поднимает руки над головой и триумфально сжимает кулаки.

* * *

Выступление Александры сделало ее звездой бейсбольного матча. Мы пробираемся на свои места в пятом ряду прямо за тем местом, где она выступала, и одна стоячая овация вспыхивает за другой. В одном секторе болельщики узнают ее и встают, чтобы приветствовать громкими криками. Как только это замечает соседний сектор, люди тоже встают. По стадиону проходит настоящая волна признания.

Александра воспринимает все это как должное, с типичным для нее спокойствием. Я не считаю себя звездой – моя известность ограничивается стенами театра, где я выступаю в конкретный вечер. Напротив, я всегда считаю себя притворщиком. Людям нравится магия, а вовсе не я. Когда кто-то показывает, что приветствует именно меня – когда кто-то говорит «Я люблю вас, Просперо» или просит автограф, – я всегда чувствую себя неловко.

Александра не такая. Она грациозно раскланивается с болельщиками. А волна признания? Кажется, что она всю жизнь готовилась к этому моменту. Заметив, как элегантно и естественно раскланивается Александра, Рейчел изумленно смотрит на меня.

Конечно, в современном обществе слава – странная вещь. Всем хочется увидеть падение сильного, и я рад, что именно эту игру по телевизору не транслируют. Александра насладилась своими пятнадцатью минутами славы, и на этом все кончено. Даже если она этого не понимает, так лучше всего для нее.

Оказывается, что пятнадцати минут вполне достаточно. После начала второго иннинга [3] Александра поворачивается на своем трехсотдолларовом месте и говорит, что ей скучно и она готова уйти. Хавьеру и в голову не могло прийти, что кто-то захочет уйти с бейсбола до конца матча. Особенно за семь с половиной иннингов до конца. Он говорит, что останется, а мы можем воспользоваться лимузином. Мы договариваемся встретиться в «Хилтоне» и поужинать вместе.

– Джейсон, – говорит он мне. – Я позвонил нашему конгрессмену, как вы и просили. Его не было на месте, и я не смог с ним поговорить. Но секретарь сказал, что сегодня будет голосование. Церемониальное, не за реальный закон. Но голосование связано с иммиграцией и намечено на сегодня. Большего он не знает. Но, может, Александра сможет посмотреть? Может, этого будет достаточно для исполнения желания?

– Может быть. Спасибо, Хавьер, вы – потрясающий друг.

Он улыбается своей идеальной улыбкой. Мы с Рейчел и Александрой собираем вещи, извиняемся и пробираемся к выходу мимо изумленных болельщиков, которые с трудом нас пропускают. Я снова начинаю дышать кислородом. Мы выходим под гром аплодисментов.

На полпути мне нужно остановиться, чтобы отдышаться. Неудобно, конечно, но было бы еще хуже, если бы Александра не обернулась, чтобы помахать толпе. Она отлично отвлекла от меня внимание.

Заметить неладное можно только вблизи, но я и нахожусь рядом, поэтому замечаю. Раскланявшись с толпой, Александра болезненно морщится. Мне кажется, что она устала от внимания, но она берет меня за руку и тянется ко мне, словно чтобы что-то сказать.

– Можем мы немного прогуляться?

Я достаточно часто играл с Мюрреем в видеоигры, чтобы понять, что это значит, и молча веду Александру к выходу со стадиона. Она искоса посматривает на Рейчел. Я понимаю, что они недостаточно хорошо знакомы. Рейчел – чуткая девушка, и она сразу же говорит:

– Я зайду в сувенирный киоск, а потом вас догоню.

Она уходит, а мы с Александрой выходим со стадиона на Потомак-авеню и идем вдоль реки Анакостия. Из-за моего сердца мы идем так медленно, что почти никуда не уходим. Через несколько долгих минут Александра наконец заговаривает:

– Вы когда-нибудь думали, почему находитесь в одном положении, а другие – в совершенно другом?

– Постоянно.

Впервые в жизни я думаю о наших с Мюрреем разговорах иначе, чем раньше. Тогда я был постоянно зациклен на собственных мыслях, чувствах, страхах, вопросах. Я никогда не задумывался, как наши разговоры влияли на Мюррея. Но теперь я об этом думаю, потому что вопрос Александры вскрыл то, с чем я жил двадцать лет: почему Тиган умерла, а я остался жить.

– Это же глупо, правда? – спрашивает Александра. – Ну почему я родилась в Гватемале, а не в Иллинойсе? И чем я заслужила то, что оказалась в Штатах, хотя многим это не удалось? Даже моей собственной матери. Я ничего не сделала, чтобы это заслужить. Почему все так происходит? Кто решает?

– Не знаю, – отвечаю я, ощущая огромную любовь к Мюррею. Ему я тоже задавал вопросы – больно ли умирать, почему я родился с больным сердцем, – на которые дать ответ было так же невозможно, как и на вопросы Александры.

Девочка искоса смотрит на меня, пытаясь незаметно глянуть на мою грудь:

– Вы когда-нибудь сожалели? О том, что у вас сердце подруги?

– Каждый день.

Мне очень хочется оставить все как есть. Я каждый день спрашивал, почему так произошло. Мне хотелось бы вернуть ей сердце. Хотелось бы, чтобы Тиган жила. Но, вспоминая, как Мюррей отвечал на мои вопросы и что я чувствовал тогда, я понимаю, что нужно ответить иначе. Нужно хотя бы попытаться.

– Если бы все мы сожалели о сделанном, в мире не было бы самого важного, сильного и благородного, что есть у людей.

– Чего же?

Кажется, что Александра хватается за соломинку.

– Благодарности.

Александра кивает. Она меня понимает. Мы идем дальше, и она говорит:

– Мне хотелось бы испытывать благодарность. Но я так боюсь. И… Я не знаю, как это назвать… Я хочу, чтобы люди в Гватемале жили лучше, потому что я живу здесь хорошо, хотя заслуживаю этого не больше, чем они.

– Ты говоришь о другом важном, сильном и благородном чувстве. И его многим не хватает, как не хватает благодарности.

– О чем?

– О сочувствии.

Александра снова кивает, так же как раньше.

– Благодарность и сочувствие. Вместо страха и вины. Звучит неплохо. – Мы идем дальше, и она добавляет: – А когда-нибудь мне станет легче?

Мне хочется ответить, но, как бы я ни старался, я не могу сказать ей ту ложь, которую она так хочет услышать.