Не могу перестать думать о Дженни. В конце концов я понимаю, что никогда не перестану. И слава богу, потому что все, что от нее осталось, – это мои мысли о ней. И я думаю о ней изо всех сил и постоянно – это факт.

Отец Джеймс говорит, что смерть – это часть жизни и смерть Дженни не означает, что я должен перестать жить. Он, конечно, священник, но не понимает, о чем просит.

А теперь этот парнишка. Кто знает? Может быть, он сделает мое существование на этой земле чуть легче.

Все последние двадцать лет я пытался залезть Мюррею в голову. По-настоящему понять, что он чувствовал, почему привязался к мальчишке и решил перевернуть его жизнь с ног на голову – и помочь. Но до сегодняшнего дня я этого не понимал. Потому что только теперь по-настоящему осознаю, что значит иметь что-то одно – и только одно, – что делает жизнь осмысленной. Рейчел ушла, и единственное, что у меня осталось, – это желания Александры.

И я пытаюсь сосредоточиться на них. Забыть о боли от разрыва с Рейчел. Но я не могу отделаться от вопроса, который она мне задала. Всю ночь, свернувшись под тонким одеялом в подвале дома Александры, я не могу не думать об этом.

Почему мне так важно сохранить сердце Тиган? Действительно ли я чувствую, что какая-то часть ее еще жива и, сохраняя ее сердце, я сохраняю ее жизнь? Или я понимаю, что ее больше нет, и единственная причина только в том утешении, которое приносит мысль, что это сердце принадлежало ей? Я не могу жить без ее наставлений? Защищаюсь от чувства вины, которое обязательно почувствую, лишившись ее сердца? И сразу возникает вопрос: а заслуживаю ли я такой защиты?

Сплю я ужасно, то и дело ерзаю и ворочаюсь. Когда звонит будильник, я поднимаюсь с ощущением, что вовсе не спал. Тащусь наверх, завариваю себе кофе и включаю компьютер. Просматриваю профили всех адвокатов по вопросам иммиграции в радиусе ста километров и отправляю всем сообщение, не возьмутся ли они за дело бесплатно. Если повезет, я найду Хуану и Александре настоящего адвоката, который сможет им помочь, а я сосредоточусь на желаниях.

Кстати, о желаниях: пока я рассылаю электронные письма, приходит письмо от Хавьера. К счастью, новости хорошие – хоть какое-то разнообразие.

Хавьер Гонсалес проявил себя – и проявил с размахом. У «Вашингтон Нэшнлз» три домашних матча, начиная с сегодняшнего дня, а тот, кто должен был петь национальный гимн перед сегодняшней игрой, не может этого сделать – у поп-звезды разболелось горло. Если мы готовы, место наше. Нам нужно только сообщить о своем решении как можно быстрее, чтобы он мог подтвердить все команде. И после нужно как можно быстрее отправиться в Вашингтон.

Когда он отвечает на мой звонок, я говорю просто: «Хавьер Гонсалес?» – потому что всегда считал, что это его двойное имя, точно так же как двойным именем для меня было Дэвид Копперфильд [1]. Мне посчастливилось несколько раз встречаться с Дэвидом Копперфильдом, и он никогда не был ни Дэвидом, ни мистером Копперфильдом. Для меня он всегда был только Дэвид Копперфильд.

– Джейсон Кэшмен, – отвечает Хавьер. – Вы получили мое письмо?

– Конечно! – Сам не ожидал от себя такого энтузиазма – даже огорчение, связанное с Рейчел и слушаниями, куда-то делось. Голос мой слегка дрожит, и не от печали. – Это потрясающе! Спасибо!

– Значит, я могу подтвердить все?

– Конечно!

Я слышу, как он что-то набирает и после небольшой паузы говорит:

– Готово! О, еще кое-что…

– Что угодно! И что же?

Говоря это, я думаю только о плате. Может быть, придется заплатить несколько сотен долларов за такую честь. Но Хавьер говорит другое:

– Девочка… Вы точно знаете, что она умеет петь? Я сказал «Нэшнлз», что она вряд ли бы захотела исполнить такую сложную песню перед тысячами людей, если бы не умела петь хоть немного. – Наступает пауза, потом Хавьер спрашивает: – Верно?

– Конечно! – Я совершенно не представляю, умеет ли Александра петь иначе, чем в душе, как она сама говорила. И это не вселяет большой уверенности в ее мастерстве. Но таково ее желание, поэтому я считаю, что петь она умеет. – Не могу дождаться, когда сообщу ей об этом. Она потрясающая девочка!

Я успокаиваю себя, твердя, что все это не ложь. Я счастлив, что Хавьер – и весь стадион! – услышит ее пение. И она действительно потрясающая девочка. Но умеет ли потрясающая девочка петь? Понятия не имею!

– Отлично, – отвечает Хавьер. – Меня просто просили уточнить.

Наступает пауза. Поверил ли мне Хавьер? Но потом он откашливается, словно ему неудобно.

– Вообще-то я хотел задать еще один вопрос.

– Конечно! Какой?

– Поездка в Вашингтон. С кем она поедет?

Я понимаю, что нужно еще поговорить с Хуаном, но вряд ли ему удастся отпроситься с работы. Если бы это было вчера, я пригласил бы Рейчел. Но сейчас…

– Думаю, только со мной, – отвечаю я. – Мы выезжаем немедленно. Почему вы спросили?

Еще одна неловкая пауза.

– Я просто подумал… Может быть, я могу поехать с вами?

Не знаю, что ответить. Нет, не то чтобы я не хотел, чтобы Хавьер ехал с нами. Я просто никак не ожидал, что он предложит.

– Разумеется, – отвечаю я.

– Прекрасно! Тогда я позабочусь о транспорте – и доставлю вас вовремя. Выезжаем в полдень.

– Мы точно доберемся вовремя?

Я никогда не ездил из Чикаго в Вашингтон, но дорога займет не менее десяти часов. А мы потеряем столько времени.

– Точно. Точно вовремя. Я заеду за вами. – Помолчав, он добавляет: – Мне нравится идея исполнения желаний. Как ее зовут?

– Александра.

– Да, да. Понимаете, я тоже латиноамериканец. И мне тоже пришлось покинуть родину, а, по вашим словам, у девочки сходная ситуация. Я чувствую, что должен попытаться ей помочь, если смогу.

Хавьер уже помог. Многим ли детям – американским или иным – выпадает шанс спеть национальный гимн перед тысячами зрителей? А Хавьер это устроил. Но если он хочет, то может сделать то, чего не могу я. Я сделал карьеру фокусника, но вряд ли меня можно назвать знаменитым. Фокусники не могут сравниться с профессиональными спортсменами по известности. И если реальная знаменитость спрашивает, чем можно помочь…

– Вы никогда не общались с нашим конгрессменом?

– Конечно, общался. Почему вы спрашиваете?

Не знаю, получится ли, но, может быть, у Хавьера есть в запасе настоящая магия?

– У меня есть пара вопросов о голосовании.

– О голосовании?

– Да. Я знаю человека, который хочет проголосовать.

* * *

Хорошо, что я проснулся рано, и Хавьер тоже оказался ранней пташкой. Мы закончили разговор в восемь утра, и мне нужно многое успеть до полудня. Для начала – рассказать Хуану о поездке в Вашингтон. Поскольку мы надеемся отправиться через несколько часов, я должен заехать к нему на работу.

Я осторожно понимаюсь наверх, стараясь не разбудить Александру, и выбираюсь из дома максимально тихо. Сажусь в машину и качу на запад, руководствуясь навигатором. Телефон приводит меня на место, но на дорогу уходит почти полчаса. Наконец я вижу указатель на Саут-Баррингтон, где находится ферма работодателя Хуана.

Я останавливаюсь на парковке, беру кислородный концентратор. Он точно мне понадобится. Не знаю, сколько придется пройти, но поля тянутся бесконечно.

Я направляюсь к конторе, гадая, почему Хуан живет так далеко от места работы. Наверняка это связано с Александрой. Может быть, он хочет, чтобы она в любой момент могла прогуляться по Хармс-Вудс, или просто выбрал хороший пригород. А может быть, дело в школе. Как бы то ни было, ему приходится проделывать долгий путь, и неудивительно, что машина не выдержала.

Я вхожу. Мужчина в офисе хмурится, услышав, что я хочу видеть Хуана Лопеса.

– Он что-то сделал? – спрашивает мужчина.

– Нет, вовсе нет. Мне просто нужно кое-что с ним обсудить – видите ли, сейчас я живу в его доме.

Мужчина явно озадачен, но все же указывает на поле к северу от конторы:

– Он должен быть там. Собирать камни.

Я не фермер, но не понимаю, зачем нужно собирать камни. Кукуруза, фасоль – но камни?

Десять минут я бреду по полю. Через какое-то время понимаю, что нужно воспользоваться носовой канюлей, чтобы дышать кислородом. Мне кажется, что я зря это затеял. Но, к счастью, вскоре вижу Хуана, согнувшегося над тачкой, полной здоровенных валунов. Он поднимает с земли очередной камень, хрипя от усилий, и роняет его в тачку. Платком он утирает пот со лба – и тут видит меня. На его уставшем лице расцветает улыбка.

– Мистер Кэшмен, что вы тут делаете?

– Явно не то же, что и вы. – Я с изумлением смотрю на тачку, полную валунов. – Похоже, у вас тяжелая работа.

– Это хорошая работа, – пожимает плечами Хуан. – Мне повезло, что она у меня есть. И у меня даже есть медицинская страховка. У большинства сельскохозяйственных рабочих ее нет. Это ценнее, чем деньги, что я зарабатываю.

– Понимаю, – киваю я. – Я хотел поговорить об Александре. Хотел узнать, что вы думаете насчет нашей с ней поездки в Вашингтон, чтобы исполнить два ее желания.

– В Вашингтон? Это очень далеко.

– Поэтому я и спрашиваю. Если не хотите или считаете, что это опасно из-за ее диабета, мы не поедем. И возможно, мы полетим на вертолете, – добавляю я, вспомнив, насколько уверен был Хавьер, что мы доберемся вовремя.

Я искренне надеюсь, что Хуан согласится, но пойму, если он откажет. В отличие от Мюррея, я бы никогда не сделал подобного без разрешения. К счастью, Хуан быстро соглашается:

– Нет, нет, с Алекс все будет в порядке. Она знает, что делать. Но вы? – он указывает на мой кислородный концентратор.

– Со мной все в порядке, – отвечаю я, хотя и не слишком уверен в этом. Больше всего я боюсь, что здоровье подведет и желания Александры не исполнятся.

– Ну хорошо. – Кажется, мне не удалось полностью убедить Хуана, но он соглашается. Он бросает взгляд на контору: – Но мне не удастся поехать с вами. В это время года отпуск мне не взять.

– Без проблем. Мы проведем там всего одну ночь и закажем соседние номера в отеле на случай, если Александре что-то понадобится.

Хуан опускает глаза:

– Но это очень дорого.

– Не волнуйтесь, нам поможет весьма состоятельный человек.

Хуан молчит. Может быть, он чувствует себя обязанным платить, ведь это желания Александры. А может быть, я уязвил его гордость. Но его слова никак не связаны с деньгами.

– Это рискованно, – говорит он. – Для Алекс, хотя я уверен, что она со всем справится. И для вас – ведь у вас больное сердце. – А потом он решительно смотрит на меня: – Но это же желания Александры. И ради них стоит рискнуть.

* * *

Хавьер приедет за нами через несколько часов. Я все еще волнуюсь, успеем ли мы к началу матча, чтобы Александра спела гимн, но рад, что выезжаем после полудня. У меня есть возможность до отъезда сделать еще одно дело.

Я подъезжаю к дому Аарона. Он уже ждет меня у дверей, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Мальчишка садится в машину и смотрит прямо перед собой. Кому-то его молчание может показаться грубым. Но я был на его месте: меня так пугала перспектива поцеловать Минди Эпплгейт, что я не мог выдавить из себя ни слова.

– Думаю, ты поступаешь правильно, – говорю я. – Все будет хорошо. Поверь мне.

Мальчишка кивает.

– Мне нужно вернуться через час, – произносит он, все еще глядя прямо перед собой. – Чтобы успеть до прихода мамы.

Значит, мать не знает, что он собирается сделать. Такая секретность мне не по душе, но это не прихоть. Гэри явно хочет наладить отношения с сыном, и если я могу помочь, то должен это сделать. Но столь же очевидно, что мать Аарона считает: мальчику лучше вообще не иметь дела с отцом – и, насколько я понимаю, она может быть права. Я в трудном положении.

Я снова начинаю лучше понимать Мюррея. Он тоже сталкивался с трудным выбором, желая поступить правильно. Чтобы исполнить мое желание, нужно было отправиться в Чикаго – и в тот момент жизни это было очень важно. Но отец не позволил бы Мюррею забрать меня. Он рискнул, нарушил правила и поступил по голосу совести. И это было нелегко.

Мы с Аароном подъезжаем к тюрьме в молчании. Припарковав машину и выбравшись наружу, я понимаю, что за всю дорогу он не проронил ни слова.

Мы подходим ко входу. Аарон следует за мной. После металлодетектора проходим в комнату, где нас уже ожидает Гэри. Увидев нас, он вскакивает на ноги с такой скоростью, какой не ожидаешь от человека его комплекции с больным сердцем. Брови изумленно взлетают. Он наклоняется вперед и прижимает руку к груди.

Я точно знаю, что с ним происходит, но остается лишь надеяться, что встреча с сыном благотворно повлияет на его сердце. Аарон же выглядит смущенным. Не знаю, догадывается ли он, насколько больное сердце у его отца. Гэри вполне мог это скрывать. Как только люди узнают о твоей болезни, она словно прилипает к тебе. Парень с больным сердцем. Больной. Беспомощный. Вряд ли отец хочет предстать перед сыном таким.

К счастью, Гэри выпрямляется и трясет головой, словно мокрая собака. Он бросается к нам, раскрыв объятия. Аарон отступает, и его можно понять. Здоровый мужик, которого он десять лет не видел, бросается на него, словно хочет задушить… Я и сам отступил бы в такой ситуации. Но прежде чем все становится совсем неладным, Аарон протягивает руку, и Гэри крепко ее пожимает, скрыв разочарование.

– Рад видеть тебя, сынок, – говорит он.

Аарон не отвечает, и Гэри возвращается к небольшому столику, за которым сидел, когда мы вошли. Они садятся друг напротив друга, а я остаюсь в стороне, чтобы они могли побыть наедине. Еще не опустившись на стул, Гэри поворачивается ко мне с широкой улыбкой. Он поднимает большие пальцы вверх и устраивается напротив Аарона.

Пока они общаются, я подхожу к автомату и смотрю на батончики и чипсы. Я не голоден, но мне как-то странно ничего не делать. И все же ничего покупать не хочется. В углу стоит телевизор, и, хотя по нему показывают дурацкий сериал, я все же сажусь и достаю телефон.

Увидев письмо от одного из адвокатов, я напрягаюсь – боюсь тешить себя надеждой. Если Хуан и Александра получат профессионального представителя, их шансы остаться в США резко возрастут.

Руки у меня дрожат так сильно, что я трижды промахиваюсь мимо ссылки, прежде чем открыть письмо. Я подношу телефон к глазам и читаю.

Уважаемый мистер Кэшмен!

Спасибо, что обратились к нам. Хоть нам и хотелось бы помочь каждому нуждающемуся, но, боюсь, мы просто не в силах. В это сложное время наш персонал полностью занят, и мы не можем взять новое иммиграционное дело. Искренне желаем вам удачи в ваших поисках.

Я кладу телефон в карман и судорожно сглатываю. Я даже не осознавал, как напрягся во время чтения и как сильно разочаровал меня этот ответ. Но это лишь одна контора. Может быть, у других найдется время.

Я кошусь на Гэри и Аарона. Интересно, как проходит их воссоединение.

И ответ появляется очень быстро. Голос Гэри перекрывает все остальные голоса в комнате:

– Но это несправедливо!

– Ты бы даже не узнал! – кричит Аарон. Он вскакивает из-за стола, стул опрокидывается на пол. – Тебя там даже не было!

Гэри оглядывается и понижает голос, пытаясь исправить ситуацию. Но слишком поздно.

– Можешь оставаться здесь – мне нет дела! – кричит Аарон. – Мне все равно, даже если ты никогда отсюда не выйдешь!

Мальчишка пулей вылетает из комнаты, оставив Гэри за маленьким столиком. Гэри судорожно вцепился в волосы. Он смотрит прямо перед собой, словно вспоминая разговор и пытаясь понять, что сделал не так. Мне хочется как-то его утешить, но я не знаю, куда кинулся Аарон, а я должен доставить его домой. Я быстро выхожу, не обращая внимания на боль в груди, и вижу, как Аарон бежит к выходу и выскакивает на залитый солнцем двор.

Догоняю его возле машины. Машина заперта, поэтому он просто стоит возле пассажирской дверцы, пристально глядя на нее, словно это способно ее открыть. Я шагаю осторожно и медленно.

– Что случилось?

– Ничего не случилось! Он просто лузер! Я же говорил вам, он заключенный, а не отец!

Не знаю, что сказать. Кроме того, странно стоять возле машины, стараясь поговорить с ним, когда он продолжает смотреть на пассажирское сиденье. Я обхожу машину, сажусь на водительское место и открываю двери. Он садится, я вставляю ключ зажигания, но через минуту отдергиваю руку.

– У меня тоже были сложные отношения с отцом.

Аарон трясет головой, словно не желая слушать. Но я считаю важным ему это сказать.

– Он был рядом. И даже многое делал для меня. Но потом я пережил нечто такое, чего не должен был пережить. Не думаю, что он этого ожидал. И после он никогда не пытался наладить со мной отношения. – Аарон молчит, я расцениваю его молчание как разрешение продолжать. – Может быть, в нем говорил инстинкт самосохранения – он знал, что я, скорее всего, умру раньше него. Не знаю…

Аарон молчит. Когда я завожу машину и выезжаю с парковки, ожидая долгой дороги в молчании, он спрашивает:

– Он когда-нибудь бил вас?

– Нет. Никогда. Просто ему не было до меня дела. А в детстве это было для меня очень важно. Знать, что он меня любит. Не знаю, может быть, это и сейчас так.

– Мой отец тоже никогда не бил меня…

– Я очень удивился бы, если бы это было не так. Он показался мне добрым человеком.

– Многих моих друзей отцы бьют. Те, что живут с ними. Но большинство живет без отцов.

Я понимаю, что Аарон живет совсем в другом мире, не в таком, где вырос я. Да, у меня было немало проблем, но была любящая мать, подруга, которой можно было доверить секреты, и даже старик, стремившийся исполнить мои желания. Не знаю, что есть у Аарона. И поэтому мне так важно помочь ему примириться с отцом.

– Я не знаю, как тяжела твоя жизнь, – начинаю я, и Аарон кивает, подтверждая мои слова. Я жду, когда он посмотрит на меня, а потом говорю предельно искренне: – Но я знаю, что многое отдал бы, чтобы у меня был такой отец. Отец, который, несмотря на все ошибки и промахи, любит сына и хочет быть с ним. Хочет направлять его и помочь не совершить те же ошибки. Хочет, чтобы у сына была лучшая жизнь и лучшее будущее.

На глаза Аарона наворачиваются слезы, и он отворачивается к окну. Всю дорогу он молчит. По нахмуренному лбу я вижу, что он серьезно задумался. Я останавливаюсь перед его домом, и он впервые за всю дорогу смотрит на меня.

– Я вернусь, – говорит он. – Не буду ничего обещать, но я вернусь.

Мне хочется сказать, что я горжусь его зрелостью, но трудно подобрать верные слова для подростка. И я просто протягиваю ему руку:

– Ты об этом не пожалеешь.

* * *

Я возвращаюсь в дом Лопесов. Александра входит в комнату, на ее ногах смешные тапочки с ушками, похожие на пасхальных кроликов.

– У меня хорошие новости, – говорит она и тянет меня к компьютеру.

Александра плюхается на стул и жмет на клавиши, чтобы выйти на страничку своего фонда. Я смотрю на экран и не могу поверить:

– Как мы могли собрать семь тысяч долларов?!

– Семь тысяч сто восемь долларов, – поправляет меня Александра.

– Именно! Что ты сделала?

– Что мы сделали, помните? Все наши флаеры? Мы сделали это вместе. Это наше желание.

В груди разливается тепло. Может быть, об этом и писал Мюррей. Может быть, это начало обретения смысла.

Я возвращаюсь к экрану компьютера. Не могу поверить, что сделала эта девочка. Семь тысяч долларов! Можно лишь догадываться, сколько она сможет сделать для Гватемалы и жителей Эль-Ремате.

– Здорово!

– Вы удивились? Не следует! Я же говорила, что американцы – самый щедрый народ в мире. Я не удивлюсь, если нам удастся собрать двадцать тысяч долларов.

Она снова возвращается к компьютеру и начинает писать электронное письмо. Я с изумлением наблюдаю за ней. В ее ветке девять разных людей, и, похоже, она связывает тех, кто будет покупать и доставлять материалы, с теми, кто будет проектировать и строить здание.

Я снова поражаюсь этой девочке. Мне становится стыдно за себя: в ее возрасте я считал себя технически продвинутым, а всего лишь играл в видеоигры и писал дурацкие письма. Эта же девочка меняет мир.

– Тебе нужна помощь?

Не отрываясь от экрана, она отвечает:

– Разве похоже, что нужна?

Нет. Совсем не похоже.

Наверное, нужно принять душ перед отъездом. Я достаю из чемодана чистую одежду, поднимаюсь наверх и иду в ванную. Я так давно мотаюсь по отелям, что жить в чужом доме для меня странно. Вид начатой зубной пасты заставляет меня почувствовать себя чужаком. За полуприкрытым зеркалом я вижу дезодорант, одеколон и баночку с ибупрофеном – и сразу чувствую, что не должен быть здесь. Кочевник вроде меня не имеет права вторгаться в нормальную жизнь семьи.

Но потом я вижу наклейку – она на полу рядом с душем, словно ее приклеили к шторке, но она отклеилась и упала на коврик. На наклейке надпись, сделанная характерным крупным, округлым почерком девочки-школьницы.

«Хорошего дня, мистер Кэшмен! Мы так рады, что вы здесь!»

Интересно, когда Александра это написала. Я представляю, как она ждет, пока я почищу зубы и уйду спать, а потом проскальзывает в ванную и приклеивает эту бумажку там, где я ее точно увижу утром.

Я уже не понимаю, отчего болит сердце – все соединилось разом. В груди поднимается сильная и теплая волна искренней благодарности к Александре. Девочка, сама того не понимая, помогла мне в трудный момент. А может быть, и понимая. Может быть, она почувствовала, что я в их доме чужак, и решила помочь мне. И от этого возникла другая боль.

В ее возрасте я думал только о себе. Вы можете сказать, у меня были для того причины. Я вполне мог не дожить до одиннадцатого дня рождения. Конечно, я был эгоистом. Многие сочтут, что я таким и должен был быть.

Но Александра не такая, хотя она столкнулась с такой же реальной и потенциально ужасной проблемой, что и я. Разница лишь в том, что она не зациклена на себе. Она делает добро для других – при каждой возможности.

Я сворачиваю наклейку и кладу в карман, чтобы сохранить. Принимаю душ, бреюсь. Александре нужно побыть одной, без меня. Но потом я вспоминаю, что занимаю единственную ванную в доме. Я быстро заканчиваю, царапая подбородок бритвой. Маленькую ранку я заклеиваю кусочком туалетной бумаги, и это страшно смешит Александру, когда я возвращаюсь.

– Скоро я буду брить ноги, – сообщает она.

Не знаю, что ответить. Поздравляю? Сожалею? Здорово, что ты взрослеешь? Все это кажется неуместным. Кроме того, Александра говорила, что переходный возраст сулит проблемы и осложнения диабета. Так что я стараюсь быстро сменить тему. В окно я вижу, что перед домом останавливается длинный черный лимузин.

Я точно знаю, кто это, и все же поражен. Я всегда знал, что успешный фокусник – это не все равно что суперзвезда в мире спорта, но теперь понимаю, что живу в совершенно другой вселенной.

Мы с Александрой прилипаем к окну. Из машины выходит водитель в черном костюме и фуражке. Он обходит машину и распахивает дверь с таким почтением, словно внутри сидит король.

Из лимузина в идеальном костюме выходит Хавьер. Судя по реакции Александры, он и есть король.

– Кто это? – голос девочки дрожит от почтения.

– Если не ошибаюсь, – усмехаюсь я, – это наш транспорт.

В дверь стучат. Александра открывает, и на пороге стоит Хавьер с идеальной прической, в костюме-тройке. Александра представляется, не проявляя ни малейшего смущения, и это явно нравится Хавьеру.

– Вы готовы? – спрашивает он. – Время поджимает.

– Мы готовы, – хором отвечаем мы с Александрой.

Мы спешно выходим, но на полпути к машине Александра останавливается. Она явно огорчена, и я не могу понять почему.

– Вы ничего не забыли? – спрашивает она.

– Ох!

В спешке я позабыл свой кислородный концентратор. Как хорошо, когда рядом ответственный человек. Без кислорода я вряд ли продержался бы долго. Я возвращаюсь в дом, затем запираю входную дверь. Александра вздыхает и закатывает глаза. Когда мы усаживаемся, Хавьер обращается к Александре:

– Машина тебе нравится?

– Потрясающе! Мистер Кэшмен умеет исполнять желания.

– Правда?

Хавьер поворачивается ко мне и удивленно поднимает брови. Я знаю, что он хочет сказать: «Я думал, это я обеспечил лимузин», но все мои мысли только об одном. Александра думает, что я умею исполнять желания. А ведь все это время я думал, что поход в аквапарк был катастрофой.

– Что ж. – Хавьер явно не понимает, о чем я думаю. – Вперед, в Вашингтон!