Честно говоря, этот парень страшно меня злит. Он не понимает, что значит быть вежливым и культурным. А может быть, сейчас просто другое время? Может быть, мне не следует так строго его судить? В конце концов, за сто лет я усвоил, что никому не нравится, когда другие его осуждают.

Утром я просыпаюсь и понимаю, что отель мне осточертел. Это странно. Большую часть последних двадцати лет я прожил в отелях. Я должен был бы к этому привыкнуть и чувствовать себя как дома. Но тогда в моей жизни никого не было. Мне казалось, что я должен направить все свои силы на важнейшую цель – сбор миллиона долларов для бездомных. Я был убежден, что меня ничто не должно отвлекать, даже общение с семьей и друзьями.

Но сейчас все иначе. Жизнь стала полнее. Я пил кофе с мамой, пусть даже и недолго. У меня начались особые отношения с Рейчел. И конечно же, у меня появились Александра и Хуан. Может быть, я могу даже отца Джеймса включить в этот круг. И Гэри Джонсона. Список оказался длиннее, чем я ожидал.

Я звоню Хуану, чтобы узнать, не нужно ли поддержать его перед слушаниями. Наверное, ему с Александрой тяжело. И он действительно с радостью соглашается. Приехав, я говорю, что побуду подольше. Когда они почувствуют, что готовы, я уеду, и мы встретимся в суде перед началом слушаний – в одиннадцать часов.

– Вы останетесь с нами, – говорит Хуан, и Александра решительно кивает. – В этом доме. Не только сегодня. А с этого дня. Пока не найдете нормальный дом.

– Я не могу так поступить. Это же ваша семья…

– Вы – часть нашей семьи! И кроме того, вам нельзя быть одному. Я заметил, как часто вы пользуетесь своим прибором. Нужно, чтобы кто-то был с вами рядом.

Обидно, что он заметил мою слабость, но спорить с Хуаном невозможно. Действительно, одиночество опасно для меня.

Хуан говорит очень убедительно, да и Александра не оставляет мне выбора. Вообще-то мне и самому хочется остаться, и я позволяю им уговорить себя выехать из отеля, перевезти два моих чемодана и поселиться в наполовину отделанном подвале, уверяя, что это лишь на несколько дней.

Закончив разбирать вещи, я поднимаюсь наверх. Хуан и Александра стоят на лестнице и с тревогой ожидают меня. Хуан протягивает мне чашку горячего кофе, а Александра так возбуждена, кто кружится на поцарапанном деревянном полу.

– Вы хотите, чтобы я пришел на слушания? – спрашиваю я. – Я с радостью, но могу остаться и здесь, если так для вас лучше.

Хуан озадаченно смотрит на меня.

– Я хотел бы, чтобы вы пошли, – произносит он. – Мы не знаем, что будет.

– Я бы не беспокоился. Уверен, что у вашего адвоката есть план. Будем надеяться, что он сработает.

Хуан смущается еще больше:

– Но у нас нет адвоката.

– Подождите. У вас нет адвоката? Вы сами представляете себя?

Все хуже, чем я думал. Не представляю, как он собирается защищаться. Как сможет убедить судью, что им с Александрой нужно остаться в Штатах? Такой способ защиты не кажется мне разумным. Уверен, сильный акцент ему повредит.

– Честно говоря, я надеялся, что вы нам поможете, – говорит Хуан.

Не знаю, как реагировать. У меня нет никакого юридического опыта. Не знаю, чем могу им помочь. Как бы не навредить. А вдруг я сделаю или скажу что-то не то? Если по моей вине Хуана и Александру депортируют, я не смогу с этим жить.

– Вы, наверное, не понимаете…

– Здесь нечего понимать, – Хуан обрывает меня на полуслове, и мне не удается сказать: «Очень жаль, но я не смогу вам помочь». – Я не могу сделать это сам. И у меня нет денег на адвоката. А поскольку мы не граждане, бесплатный адвокат нам не положен. Мне повезло, что я не в тюрьме, но на залог ушли все наши деньги, и оплатить адвоката я не могу. Вы прекрасно говорите по-английски. И, простите, вы белый. Мне будет гораздо легче, если вы будете говорить с судьей от нашего имени.

Я в тупике. Если бы я узнал это неделю назад или даже вчера, то попытался бы найти кого-нибудь. Есть общественные адвокаты, которые специализируются на таких делах. Некоторые даже работают бесплатно. Но когда до слушаний всего два часа, придется брать дело в свои руки.

Отец Джеймс был прав: похоже, я единственный, кто может это сделать. Мы просто не знали, что «это» означало представление Хуана и Александры в суде.

Времени совсем не остается. Я не представляю, с чего начать и что искать. Роюсь в интернете в поисках информации об иммиграции и депортации. Читаю о представительстве. Хуан прав. Поскольку никто из семьи не является гражданином США, получить бесплатного адвоката они не могут – даже самого низкооплачиваемого общественного защитника. Чем дольше я читаю, тем лучше понимаю, что отсутствие профессиональной помощи ставит Хуана и Александру в очень тяжелое положение.

Я немного узнаю о самом процессе: самая важная часть – это первое слушание, куда мы сейчас и собираемся. Может быть, все разрешится и им разрешат остаться. При необходимости назначается дополнительное слушание, в ходе которого мы сможем выдвинуть более убедительные аргументы в свою пользу.

У нас просто нет времени, чтобы спланировать юридическую защиту. Я отмечаю несколько сайтов, чтобы вернуться к ним позже и запомнить важные фразы, но пока что мне остается просто рассказать судье их историю и надеяться, что милосердие – и здравый смысл – победит. За час до выхода из дома я сижу за обеденным столом, и мы все смотрим на повестку.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь собраться с мыслями:

– Итак. С чего все началось?

– У меня плохая машина, – неуверенно говорит Хуан. Он явно смущен, даже стыдится. – Но у меня нет выбора. Это единственный способ добраться до работы.

– Где вы работаете?

– На ферме. Сажаю, собираю, делаю все, что необходимо.

Теперь я вспоминаю – отец Джеймс упоминал об этом, рассказывая про Хуана. Жить в Гватемале они не могут, потому что там отсутствует медицинская помощь. Да и чем поможет медицина, если они умрут от голода, потому что у них нет денег.

– И что случилось с вашей машиной?

– Пару недель назад она сломалась по пути на работу. Я откатил ее на обочину, попытался починить, но тут появился полисмен. Сначала он хотел помочь, но потом заметил разбитый фонарь сзади. Сам не знаю, как это произошло – утром проснулся, а оно так и есть. Но поскольку я вел машину с неработающим фонарем, полисмен спросил мои права. А у меня их нет, потому что нет документов. – Смущение Хуана перерастает в печаль. – Меня арестовали за вождение без прав. И они узнали, что у меня нет документов. Мне сказали, что меня могут депортировать.

Наступает пауза. Я пытаюсь осмыслить все сказанное:

– Итак, произошел ряд событий… И произошло все это потому, что вы пытались добраться до работы, чтобы прокормить свою дочь.

– Да, именно так.

– И с того времени, как вы здесь живете, вы ни разу не нарушали закон? Ни единого раза?

Хуан пожимает плечами:

– Ни разу с момента пересечения границы. Но мне пришлось это сделать. Мы не могли оставаться в Гватемале, когда узнали, что у Алекс диабет. Доктор сказал, что после постановки диагноза есть немного времени, пока организм еще вырабатывает инсулин. Нам нужно было попасть в Америку, пока еще был запас времени, иначе она не выжила бы. Любой, кому дорога семья, поступил бы так же.

Настроение у меня сразу улучшается. Не могу представить, что судья депортирует кого-то, кто прожил здесь так долго, соблюдал все законы и трудился, чтобы содержать семью. Особенно если речь идет об одиннадцатилетней девочке.

– Ну хорошо, – говорю я и собираю бумаги со стола. – Давайте попробуем. У нас должно получиться.

* * *

Суд находится в Лемон-Гроув, так что дорога не занимает много времени. Мы входим. Колонны и каменные панели выглядят пугающе. Я вообще ни разу в жизни в суде не был.

В последнем ряду я с радостью замечаю Рейчел. Утром она позвонила и предложила любую помощь, но я сказал, что это не понадобится – если в мире существует справедливость. И все же я рад, что она пришла.

Судья называет имена Хуана и Александры и смотрит на нас. На галерее сидят люди. Они следят за каждым нашим движением. Я гражданин США, не совершил никакого преступления, и все же я чувствую себя виновным. Не могу даже представить, что чувствуют сейчас Хуан и Александра. Судя по их позам и пустым взглядам, им гораздо страшнее, чем мне.

Я стараюсь собраться с духом – ради них. Но острая боль в груди не дает сосредоточиться. Наверное, стоит пойти другим путем: если судья увидит мой концентратор, то преисполнится симпатии, и симпатия эта может распространиться на Хуана и Александру.

Мы идем по узкому проходу между двумя деревянными поручнями и садимся. Судья смотрит строго и с шумом вбирает воздух ноздрями.

– Вас представляет адвокат? – спрашивает он.

Я поднимаюсь, стараясь казаться увереннее, чем есть на самом деле. Хотел бы я сделать какой-нибудь волшебный фокус, но никогда в жизни мне не было так страшно на выступлении.

– Нет, ваша честь. Не адвокат. Но я друг семьи и пришел, чтобы помочь им в процессе.

– Очень хорошо. – Судья кидает взгляд на лежащие перед ним бумаги: – Вы возражаете против того, что иммиграционный статус ответчиков делает их подлежащими депортации?

– Нет, ваша честь, – говорю я, заглядывая в сделанные утром заметки. – Но я полагаю, что два фактора…

– …а поскольку иммиграционный статус делает их подлежащими депортации, согласны ли ваши клиенты выехать добровольно?

– Нет, ваша честь!

Я делаю глубокий вдох, чтобы изложить свои аргументы, но слова застревают в горле. В груди возникает острая боль. Я стараюсь сдержаться, но из горла вылетает странный звук, нечто среднее между стоном и хрипом. В зале воцаряется тишина. Все смотрят на меня. Кому-то любопытно, кто-то встревожен, но большинство просто в недоумении.

Я изо всех сил стараюсь не выдать боли, но она усиливается, и это трудно. Я чувствую, как глаза мои прищуриваются, и ничего не могу с этим сделать. А потом боль проходит, так же резко, как возникла. Я чувствую, что Хуан сжимает мою руку, и пытаюсь успокоить его кивком. Я откашливаюсь и пытаюсь вести себя так, словно ничего не произошло.

– Как я уже говорил, есть два фактора, оставляющих решение на усмотрение суда.

Я использовал фразу, найденную в интернете. По-моему, она звучит убедительно. По крайней мере, для меня. Судья же закатывает глаза, словно понимая, что имеет дело с любителем.

– Цель данного слушания не в этом, – резко отвечает он. – Цель слушания определить, подлежат ли ответчики депортации. По вашей формулировке – подлежат. Следовательно, процесс продолжится повторным слушанием, после которого будет принято решение о депортации. – Судья кидает взгляд на экран своего компьютера, очки сползают на кончик носа. – Слушание пройдет в следующий четверг в восемь утра.

Стук молоточка показывает, что наше время кончилось. Хуан и Александра переводят взгляд с судьи на меня, не понимая, что произошло. Я стараюсь казаться спокойным и даже растягиваю губы в улыбке:

– Не волнуйтесь. Ничего еще не решено. Мы должны вернуться на следующее слушание через неделю.

Надежда в их глазах гаснет. Наверное, они поняли, чем грозит им новое слушание.

Хуан со слезами на глазах хватает меня за плечо.

– Спасибо, – говорит он. – Спасибо за помощь. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Его благодарность и осознание, что во время слушания я не сделал для них ничего полезного, – это уже слишком. Я не могу этого выдержать.

– Встретимся дома, – говорю я и поспешно выхожу из здания суда.

* * *

Еще в суде я сворачиваю в коридор. Я знаю, что произошедшее с моим сердцем в зале заседаний должно меня тревожить, и я действительно встревожен. Но сильнее всего меня мучает чувство абсолютного провала.

Я чувствую подступающие слезы и ищу место, чтобы спрятаться. Нахожу нишу, где можно укрыться, и направляюсь к ней. Оказавшись там, я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов, стараясь убедить себя, что у Александры и Хуана все будет хорошо. Вновь приходит осознание, что я не Мюррей Макбрайд. Железная сила воли помогла ему исполнить мои желания. Он во многих отношениях спас меня. Я же не смог защитить Александру в аквапарке и продемонстрировал полную некомпетентность в зале суда.

Легкий стук звучит неожиданно. Нет, я не закрылся в отдельной комнате, но укрылся от всех – полагаю, должно быть понятно, что я сделал это сознательно. Я раздраженно оглядываюсь и вижу Рейчел. У стены стоит небольшая скамейка, и она садится, указывая мне на место рядом.

– Судья был очень резок, – говорит она. – Мне жаль.

– Да уж. Уверен, что знающий человек справился бы гораздо лучше меня.

– Не знаю. Похоже, мы мало что можем сделать. Следующее слушание будет решающим.

В груди разгорается тупая боль. Та самая, что случается все чаще. Та, что подсказывает мне: врачи знают, о чем говорят, даже если мне не хочется им верить.

– Неважно, что у тебя нет юридического диплома, – говорит Рейчел, неверно толкуя мое молчание. – Нужно просто, чтобы кто-то рассказал судье их историю. А ты для этого подходишь идеально.

– Нет, – отвечаю я, обдумав произошедшее в зале суда… и со мной. – Идеальный человек был бы надежным. Я даже не уверен, что смогу удержаться на ногах.

– О чем ты?

Я упираюсь локтями в колени. Если бы это был кто-то другой, я бы притворился, что ничего не случилось. Но Рейчел я врать не могу.

– Мне стало хуже. Я чуть было не потерял сознание только что. И эта боль. Гораздо более сильная, чем раньше.

– Все хорошо. Мы с этим справимся. Ты все еще в начале списка.

– Но ты знаешь, я не могу этого сделать.

Настает время все рассказать. Рассказать про список. Я думал, это будет проще, но, когда момент настал, просто не знаю, как сказать.

Мы долго молчим.

– Наверное, я должна извиниться, – произносит она.

– За что?

– За последнюю встречу. Я обманывала тебя. Но я искренне надеялась, что что-то изменится.

– Что ты хочешь сказать? Ты обманывала?

– Я знаю про список, Джейсон.

Если бы мое сердце билось нормально, оно сбилось бы с ритма. Почему я не сказал ей, когда была возможность? Я хотел все рассказать в Хармс-Вудс, но отвлекся на другие вещи и забыл. А теперь она вернулась на работу и сама узнала про Энди.

Не знаю, что сказать.

– Я знаю, почему ты взял список, – говорит она. – И знаю, почему отдал сердце Энди. Он отличный парень, поправляется – ты должен это знать. Его организм принял новое сердце.

– Это хорошо. – Похоже, все мои слова сейчас неважны.

– Я знаю, что обязана сообщить, что ты взял список. Но не собираюсь этого делать.

– Нет?

– Нет. Честно говоря, я даже восхищаюсь твоим поступком. Это истинное бескорыстие. Но проблема не в том, что ты взял список, чего делать не должен был. И не в том, что отдал Энди сердце.

– А в чем?

Она не отвечает, и я преисполняюсь безумной надежды, что она сделает вид, что этого разговора не было, и будет вести себя так, словно не знает, что я взял список. Но все происходит иначе.

– Я знаю, что сейчас для этого не время, – говорит она. – Но все же… Не думаю, что нам имеет смысл продолжать.

– Что? – Адреналин пульсирует в моих венах. – Только не говори, что между нами все кончено!

Рейчел смотрит прямо перед собой, словно не в силах встретиться со мной взглядом.

– Джейсон, ты знаешь, что нравишься мне. Так непросто встретить человека, который тебе по-настоящему нравится. Настоящего человека. В наше время таких мало.

– Чувствую, что сейчас будет «но», – говорю я, пытаясь разрядить атмосферу и надеясь, что ничего плохого не случится.

– Ты сам уже знаешь, – отвечает она, поднимая на меня глаза. Лучше бы она этого не делала. – Я знаю, что это прозвучит бесчувственно. Даже жестоко, учитывая момент. Но каково это – полюбить человека, которого через год не будет? Я не хочу подвергать себя такой боли.

– Рейчел…

Но она не дает мне продолжить:

– Похоже, ты хочешь умереть. Ты убедил себя, что единственно правильный путь – самопожертвование. Я в это не верю. Но пока ты так думаешь, у нас нет будущего. Как бы хорошо нам ни было вместе…

– Рейчел, пожалуйста…

– Знаешь, что для меня тяжелее всего? Что ты сам все устроил. Ты создал причину, которая позволяет тебе умереть. А так быть не должно. Хочу, чтобы ты это понял.

Мне хочется возразить. Сказать, что я буду рядом через год. И через пять лет. И через двадцать. Но я не могу. И даже если я скажу, она мне не поверит. Она знает про мой отказ от сердца и Энди.

– Прежде чем я уйду, хочу задать один вопрос, – говорит она. – Это нежелание получить другое сердце. Эта потребность сохранить Тиган в своей груди. Это действительно ради нее? Или ради тебя?

Ее слова словно пощечина. Но прежде чем я решаюсь ответить, сказать что-то, что изменит ее представление, что не даст ей бросить меня, она поднимается и целует меня в лоб.

– Если передумаешь, позвони, – произносит она. – Буду рада встретиться с тобой… если останешься со мной надолго…

Она уходит, и весь мой мир рушится.