Вечером я почувствовал, что мне тяжело дышать. И колено страшно разболелось. А что, если я не успею закончить дело? Что, если умру, а мальчишка успеет исполнить только одно или два желания? Будет ли это хорошо? Или парнишке лучше было не встречаться с таким стариканом, как я? Вы думаете, что, увидев, как счастлив был Джейсон после исполнения первого желания, я уверился, что поступаю правильно? Но я лишь стал бояться, что все на свете испорчу.

Несколько лет назад у меня выдалось неудачное выступление. По-моему, в Лос-Анджелесе. Или в Токио. Странно, что я не могу даже вспомнить, на каком континенте это было. Но, думаю, это прекрасно иллюстрирует, какой была моя жизнь. Как бы то ни было, тот вечер превратился в настоящую катастрофу.

Никогда раньше мои фокусы не «разоблачали». Но самодовольство – злейший враг фокусника, и в тот вечер он меня победил. Мужчина, сидевший во втором ряду справа от сцены, сумел заглянуть за занавес. И решил прервать мое выступление, поднявшись и громко заявив, что я вовсе не распилил свою ассистентку пополам. Со своего места он прекрасно видел ее целой и здоровой.

Я был смущен. Мне было стыдно. Фокусы – единственное, что я умел делать. Единственное! И я не смог! Если бы магия была настоящей, я мог бы взмахнуть палочкой, произнести «абракадабра», и все исправилось бы в мгновение ока. Но слова не обладают такой силой. Каким бы хорошим фокусником я ни был, кое-что исправить я не мог. И сейчас я вспомнил об этом.

Кафе-мороженое на полпути к дому Александры, что очень удачно. Все было так здорово. Александра преодолела страх, забралась на высокую горку и прекрасно провела время. А потом все разрушилось.

По дороге я постоянно смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что Александра смеется и болтает с подружками. Но после каждой фразы настораживается, и я замечаю боль в ее глазах. Чтобы заметить это, нужно присмотреться, а подружки не присматриваются. Присматриваюсь только я.

Девочки выпрыгивают из машины, кидаются к витрине и заказывают себе мороженое. Мы с Александрой подходим последними, чтобы я мог расплатиться. Она стоически прокалывает палец и проверяет уровень сахара. Все это время она делает вид, что ничего не произошло. Она явно смирилась, почувствовала себя побежденной. Я пытаюсь начать разговор, чтобы отвлечь ее от несправедливости: ей приходится испытывать страх за будущее, а все ее подруги беззаботно веселятся. И чтобы отвлечь от того, как закончилось исполнение первого желания.

– Какое мороженое ты любишь больше всего?

– Когда мы сюда приходим, я всегда беру рожок, – отвечает она. Голос совершенно нормальный, хотя блеск в глазах исчез. – Я больше всего люблю шоколадное, но всегда беру ванильное.

– Правда? А почему? Если ты любишь шоколадное, почему его не берешь?

Александра задумчиво поджимает губы:

– Если брать его всегда, оно не будет особенным. И я беру ванильное, потому что оно тоже вкусное. Но когда выдастся по-настоящему особенный, суперособенный день, я возьму шоколадное – и все станет еще лучше. Шоколадное мороженое только для самых потрясающих дней.

– Самых потрясающих? Вау! Я и не знал, что у шоколада такая сила.

– Да.

Мы подходим к стойке, и, конечно же, Александра заказывает ванильный рожок. Раз она не взяла шоколадное, я тоже не возьму, поэтому заказываю себе ванильное.

– И сколько раз ты брала шоколадный рожок? – спрашиваю я.

– Как сегодня… ни разу.

– Что? Ты ни разу не брала шоколадный рожок?

– Ни разу. Но когда-нибудь возьму. В самый потрясающий день.

Я не знаю, смеяться или плакать. Она возвела это мороженое в культ, хотя ни разу его не пробовала. Это смешно. Это потрясающе смешно. И это безумно печально, что в ее жизни не было дня, заслуживающего шоколадного мороженого.

Я клянусь себе устроить ей «день шоколадного мороженого» – самый потрясающий день в жизни. Но быстро одергиваю себя за такие мысли. Неужели я забыл, что случилось в аквапарке? Как я могу устроить ей потрясающий день, если не способен исполнить простейшее желание без слез в финале.

Мы присоединяемся к ее подружкам. Александра усаживается за столик в самом центре, а я остаюсь в стороне и наблюдаю. Девочки наперебой рассказывают, как классно было в аквапарке, и съедают мороженое за рекордное время. Когда доедена последняя порция, мы грузимся в машину и катим к дому Александры.

Когда все девочки выходят, я отъезжаю и даю себе слово вернуться позже. Стараюсь отвлечься от мысли, что мне не удалось устроить Александре день шоколадного мороженого, и единственное, что мне приходит на ум, – это Рейчел. И я решаю сделать «когда-нибудь» быстрее, а не позже. Когда дом скрывается из виду, я останавливаюсь и пишу ей эсэмэску.

– Привет, извини, если я слишком напорист. У меня мало опыта в свиданиях.

Почти сразу же на экране появляются маленькие пузырьки, и я понимаю, что она пишет ответ.

– Прости, а что значит «слишком напорист»? Ты делаешь мне предложение?

– Что? Нет! Извини!

– Нормально, я пошутила.

– Я понял. Хотел предложить прогуляться по Хармс-Вудс. Что скажешь?

– Звучит романтично.

– Что ж, отлично. Ты знаешь, чего ждать.

– Вообще-то нет. Но думаю, мне понравится.

Пальцы у меня покалывает от набора текста. Мы договариваемся встретиться у начала Северной тропы в полдень. Сейчас всего одиннадцать часов, но делать мне нечего, а думать я могу только об одном. Поэтому беру китайскую еду и съедаю ее прямо в прокатной машине на парковке Хармс-Вудс.

Я думаю о подсмотренном списке претендентов на пересадку сердца. Интересно, знает ли об этом Рейчел. Я понимаю, что мне нужно сознаться. Секреты не лучший способ начала отношений. Не знаю, как и когда это сделать, но сказать нужно. Если она такая, как я думаю, она поймет, что у меня были добрые намерения.

Целый час я кручу радио в поисках приличной музыки. Наконец вижу новый «Хонда Сивик» Рейчел. Хватаю свой кислородный концентратор и выхожу из машины.

Мы встречаемся между машинами, она наклоняется, чтобы обнять меня, и мы идем по небольшой тропе вдоль северного притока реки Чикаго. Сегодня прекрасный осенний день. Воздух чист, прозрачен и свеж. Листья на деревьях только начинают желтеть.

– Мое любимое время года, – говорит Рейчел. – Я всегда беру отпуск на неделю, чтобы побыть на природе. Насытиться осенью не могу.

Значит, на этой неделе она не работает. И вряд ли знает об Энди Тарте. И все же я должен ей сказать. Но прежде чем я успеваю это сделать, она спрашивает, как прошло мое утро. Хотя мне хочется признаться насчет списка, я все же рассказываю ей о поездке в аквапарк. Я рассказываю, как веселились Александра и ее подружки, как она преодолела страх высоты и отлично провела время. А потом приходит черед рассказать об агенте иммиграционной службы и о реакции Александры.

– Она всего лишь хочет быть американкой. Похоже, этот парень знал, как причинить ей самую сильную боль, и сделал это. – При воспоминании о Баджере меня охватывает ярость, но я быстро беру себя в руки. – Думаю, отец Джеймс ошибся. Я неподходящий человек. Я ничего не знаю о предубеждениях, с какими приходится сталкиваться Александре. Да и что я пытаюсь сделать? У меня даже дома нет.

– Но у тебя есть опыт.

– О чем ты?

– А Мюррей Макбрайд?

Это имя пробуждало во мне разные чувства. Сначала мне было грустно. Потом я чувствовал любовь и теплоту. Но когда понял, сколько сил ему потребовалось и какие препятствия пришлось преодолеть, и сравнил это с собственной ситуацией, мне стало стыдно.

– А что Мюррей?

– Он исполнил пять твоих желаний. И ты оценил это – вот почему хочешь сделать то же самое для Александры. Так в чем же дело? Почему ты отступаешь сейчас?

Я тру лоб и смотрю вниз, чувствуя, как нога скользит по мокрой дорожке.

– Мы с Мюрреем… против нас не было никого. Только мое сердце, но это же не человек. А к Александре с Хуаном с предубеждением относятся совершенно реальные люди. Только за то, как они выглядят и откуда приехали. И я не знаю, как с этим справиться.

Рейчел явно не понимает.

– Я думала, что такой человек, как ты, многое переживший, должен быть более смелым.

Ее слова больно жалят, но не так сильно, как я думал. И понимаю почему: я знаю, что это неправда. Нет, не то чтобы мне не хватало смелости. Вспомнив о собственной злости на Баджера, я осознаю, что готов перевернуть весь мир ради Александры, если это потребуется.

Словно прочитав мои мысли, Рейчел мягко говорит:

– Что у тебя происходит? Ты явно подружился с девочкой, так почему же хочешь все бросить?

Я вспоминаю лицо Александры, когда мы выезжали из аквапарка. Я хотел ее порадовать: исполнить ее первое желание. А она плакала. Я трясу головой, чтобы избавиться от воспоминания.

– А что, если я не смогу сделать то, что сделал Мюррей? Что, если я попытаюсь, но в конце концов только разочарую ее?

Мы идем молча. Солнце сияет над головой. Небо отражается на поверхности спокойной реки. Рейчел берет меня за руку, и у меня перехватывает дух.

– Я рассказывала тебе о моем дяде Доне?

– Нет. Мы же знакомы совсем недавно…

– А, да… Странно… Мне кажется, я знаю тебя давным-давно.

Я пытаюсь что-то сказать, но улыбка не дает.

– Мой отец умер, когда я еще училась в школе. Ужасное время, чтобы терять родителей. Впрочем, для этого не бывает подходящего времени.

– Мне жаль, – говорю я и легонько сжимаю ее руку.

– Спасибо. Словом, время было трудное. Но потом к нам переехал мамин брат, дядя Дон. Не могу описать словами, как он помог мне в тот момент.

– И что он сделал?

Я не могу избавиться от мысли, что сейчас Рейчел подскажет мне, как поступить. Как сделать больше. Как сделать… хоть что-то.

– Он ничего не сделал.

– Что ты хочешь сказать?

– Он просто был рядом. И от его присутствия становилось легче. Со смертью отца в моей жизни образовалась огромная зияющая пустота. И хотя дяде так и не удалось заполнить ее целиком, но она стала меньше. Он всего лишь был рядом. И этого было достаточно.

Мы долго идем молча, погрузившись в свои мысли. Может, я и не смогу сделать для Александры все, что хотелось бы. Может, не смогу предотвратить депортацию. Может, даже не смогу исполнить все пять ее желаний. Но теперь я знаю, что точно могу сделать для нее. Какое-то время я смогу просто быть рядом.