Только что исполнил первое желание мальчишки. Он поцеловал девочку! И прямо в губы. Не буду вдаваться в детали – стараюсь быть сдержанным. Просто скажу, что все произошло не так, как я ожидал, и этим ограничусь.

Ночую я в отеле на окраине Лемон-Гроув. Сам не знаю почему. Уверен, что мама и Коллинз с радостью приняли бы меня. Но мне тридцать лет. И честно говоря, тот факт, что я стал довольно известным фокусником, делает ночевку в мамином доме менее привлекательной, хотя я и решил покончить с прежней жизнью.

И мне не хочется, чтобы она видела меня таким. Я и без того все детство провел в обнимку с кислородным аппаратом. Вряд ли к такому зрелищу можно привыкнуть, тем более матери. Меньше всего ей нужно видеть, как я снова задыхаюсь и судорожно втягиваю кислород, чтобы не отключиться.

Но засохший кекс с черникой на завтрак убеждает меня покинуть отель. За последние двенадцать лет, с момента ухода из дома, я наелся ими до отвала. И ватные яблоки. И безвкусные вареные яйца.

И я наконец отправляюсь в дом своего детства, но концентратор оставляю на заднем сиденье. Без него я чувствую себя голым. Уязвимым. Словно без этой штуковины я могу в любой момент лишиться чувств. Остается лишь надеяться, что я сумею продержаться достаточно долго.

Стучать в дверь как-то странно. Я стою на пороге, ожидая, когда мне откроют. Не уверен, правильно ли поступил. Все какое-то чужое. Я не был здесь очень, очень давно.

Дверь открывается. На пороге мама. Лицо ее проясняется, и она делает шаг вперед, чтобы обнять меня, словно не в силах ждать, когда я войду в дом.

– Привет, мам!

– Входи! Выпей с нами кофе.

Лицо ее сияет улыбкой, но я чувствую какую-то напряженность, словно она стыдится своей радости при виде сына. У глаз я замечаю смешливые морщинки – раньше их не было. Хорошо, что у нее есть повод для смеха, даже если эти морщинки говорят о неумолимом течении времени.

В гостиной я с удивлением вижу за столом Деллу. Она сидит напротив Коллинза. Впрочем, не следует удивляться, ведь она живет по соседству. Я не представляю, как за последние годы изменилась ее жизнь, но точно знаю, что у нее никого нет. Она ушла от мужа, забрав Тиган, а потом потеряла дочь. Совершенно понятно, почему она здесь. У этих людей есть множество причин держаться друг друга: вместе они пережили тяжелую травму. Их объединяет Тиган – и я. Единственное, что кажется неуместным, – это мое появление. Я ушел. Отгородился от них и попытался убедить себя, что сделал это по веским причинам. Но так ли это? Или я просто пытался отгородиться от того, что вижу сейчас? От дискомфорта. От боли.

Я пытаюсь скрыть недостаток кислорода – беру кружку и наливаю себе кофе. Но даже такое простое действие не кажется нормальным. За много лет, что я провел в этом доме, я ни разу не выпил чашки кофе. Я вспоминаю, что жил здесь очень юным и тогда все было по-другому.

– Чем собираешься заняться сегодня, Джейсон? – спрашивает Коллинз.

Он обхватил кружку обеими руками. Руки у него по-прежнему сильные, и я вспоминаю, как увидел их в первый раз. Коллинз сидел перед классом на уроке живописи, и люди рисовали его руки. Он сидел рядом с нахмурившимся и недовольным Мюрреем…

– Джейсон?

Голос матери возвращает меня в реальность.

– Извините. В церкви я встретил девочку…

– Подожди, – останавливает меня мама. – Ты ходил в церковь?

– Не совсем. Мне просто хотелось поговорить с отцом Джеймсом.

Мама кивает. Она явно рада, что я хоть зачем-то сходил в церковь.

– И там я встретил девочку, – продолжаю я. – Вообще-то это было неслучайно. Нашу встречу устроил отец Джеймс. Девочка очень похожа на меня в детстве, только гораздо умнее для своих лет. Я помогаю ей исполнить желания.

Я улыбаюсь, и Делла одобрительно кивает.

– Желания? – переспрашивает мама, и я снова не могу сдержать улыбки.

Если бы Александра была здесь, она бы поняла, почему я вечно все повторяю.

Стоит мне сказать о желаниях, и со мной что-то происходит, мгновенно и резко. Словно в вену ввели препарат. Дышать становится легче. Мысли проясняются. Я сосредоточен и собран. Я забываю обо всем – и перестаю гоняться за собственным хвостом.

Интересно, Мюррей чувствовал то же самое?

– Да, – отвечаю я, не в силах сдержать улыбку. – Пять желаний. Как когда-то было у нас с Тиган. И мы начнем прямо сегодня.

– Правда? – Коллинз делает большой глоток кофе. Он чувствует себя совершенно свободно и, кажется, не замечает произошедшей со мной перемены. – И каково же ее первое желание?

– Мы пойдем в аквапарк.

Делла, которая пристально наблюдает за мной все это время, явно понимает, что происходит.

– Мы не станем тебя задерживать, – говорит она. – Ты же не хочешь опоздать.

До того как Баджер откроет для нас аквапарк, еще два часа, так что я точно не опоздаю. Но я чувствую: Делла понимает, как мне хочется быть с Александрой. Насколько легче мне становится рядом с ней. Я чувствую себя нужным. А исполнение ее желаний делает жизнь осмысленной. У меня появилась цель. Может, это интуиция, порожденная трагической утратой. А может, Делла хочет избавиться от меня и связанных со мной воспоминаний. Сказать трудно. Я допиваю кофе и целую маму в щеку:

– Я расскажу, как все пройдет.

– Это было бы замечательно, – отвечает мама, сжимая мое плечо, словно вселяя в меня твердость.

Я делаю шаг к двери, но меня останавливает голос Деллы:

– Джейсон. – Она умолкает, словно подбирая слова. – Если эта девочка важна для тебя, ты должен сказать ей об этом.

* * *

– Ты знаешь, что важна для меня?

Александра морщится:

– Знаю. Но это странно.

Она смотрит на меня поверх своей папки. Палец ее отмечает нечто важное. На ней красно-бело-синий купальник и рубашка в цветах американского флага. Не знаю, надела ли она свою поясную сумку, но без нее я Александру никогда не видел.

– Я хочу сказать, это хорошо, но…

– Забудь, – отмахиваюсь я.

Именно так я всегда твердил Мюррею. Впрочем, сейчас я разговариваю куда уважительнее, чем в те дни.

– Итак, кого мы ждем?

Хуан на кухне, готовит завтрак. Запахи распространяются просто потрясающие. Александра не отрывает пальца от листка и задумчиво смотрит в потолок, словно вспоминая.

– Так… Беллу, Кейт и Майли… А Сара и Тиффани встретят нас на месте.

Много детей. Не уверен, что родители дадут им карманные деньги – похоже, все ляжет на меня. Может быть, мне следовало поучаствовать в процессе приглашения. Я не успеваю спросить, как из кухни выходит Хуан, расставляет на столе тарелки и раскладывает вилки. Он сурово смотрит на Александру.

– А Камилла, Хуанита и Лурдес? – спрашивает он.

Плечи Александры напрягаются.

– Я их не приглашала.

– Почему? – спрашивает отец, словно становясь выше.

Александра не смотрит на него, но Хуан не собирается отступать. Он ждет ответа. Я вспоминаю имена приглашенных девочек: Белла, Кейт, Майли, Сара и Тиффани. И неприглашенных: Камилла, Хуанита, Лурдес. Мне больно, что старания Александры быть американкой завели ее слишком далеко. После долгой неловкой паузы я нарушаю молчание:

– Тебе нравятся Камилла, Хуанита и Лурдес?

– Да. Они все просто замечательные.

– Тогда я думаю, ты должна их пригласить. И знаешь почему?

– Почему? – Александра не поднимает глаз.

– Потому что это Америка. А в Америке можно дружить со всеми, с кем захочешь. Здесь так принято.

На лице девочки появляется робкая улыбка. Как я и думал. Я сорвал джекпот.

– Вы правы! – восклицает она, захлопывает свою папку, хватает телефон и начинает писать подругам. Хуан улыбается. Пальцы Александры летают над экраном телефона с такой скоростью, что я за ними не успеваю. Вскоре она откладывает телефон, словно волшебную палочку, которая может за секунды собрать всех ее друзей, и говорит:

– Все придут. Они тоже встретят нас на месте.

– Отлично! – говорю я. – А вы, Хуан, пойдете с нами?

Он отрицательно качает головой:

– Работа.

Веки тяжело нависают над его крупными карими глазами. Я чувствую себя виноватым, что он не сможет принять участие в нашем веселье.

– Я хорошо знаю всех родителей, – говорит Хуан. – Я сказал им, что вам можно доверять.

Об этом я даже не подумал. Конечно, родители вряд ли захотели бы отправлять своих дочерей в аквапарк с посторонним человеком. Но у меня никогда не было детей, и такая мысль мне не пришла в голову. К счастью, Хуан оказался предусмотрительнее.

– Мне нужно что-то еще знать о твоем диабете, прежде чем мы поедем? – спрашиваю я у Александры. – Чтобы помочь, если что…

– Ничего, – отвечает она. – Просто держите мою сумку, пока я буду в воде.

– Это легко, – киваю я.

К дому подъезжает машина, и из нее выскакивает девочка в слитном купальнике.

– Ну хорошо, – говорю я. – Поехали в аквапарк.

* * *

Когда мы въезжаем на парковку, Баджер нас уже ждет. Он стоит возле своего трейлера с таким видом, словно у него тяжелое похмелье. Неудивительно, ведь он вытряс из меня за двухчасовой доступ к четверти аквапарка немалые деньги.

Я выхожу из машины и вешаю сумку с концентратором на плечо. Смахиваю на героя дурного телевизионного шоу. Кислородный концентратор на одном плече, диабетическая сумка на поясе. Да уж, стильным меня не назовешь.

Мы приехали впятером, дождавшись трех девочек у Александры дома. Еще четыре выскакивают из машин и бегут к нам. Все восемь прыгают и визжат от восторга, и я даже не пытаюсь запомнить их имена. Девочки в купальниках бегают кругами, пляжные полотенца развеваются за их спинами.

Хотя день солнечный, я надел джинсы и свитер. Надо было еще и легкий пиджак накинуть. Удивительно, как дети не чувствуют холода! Но они явно его не замечают. Как только Баджер открывает ворота, девочки кидаются к ближайшей водяной горке.

Александра впереди. Девочки поднимаются на первый пролет, разворачиваются на площадке, поднимаются на второй пролет, потом на третий. Впереди еще четыре – темп немного замедляется. Добравшись до пятого пролета, они долго стоят на площадке.

Я слышу обрывки разговоров, но не могу понять, о чем речь. Только какие-то отдельные слова. Но я понимаю, что что-то не так. Я подхожу к лесенке, и голоса девочек доносятся до меня.

– …слишком высоко… Я не смогу…

– Ты сможешь, Александра. Это совсем не страшно. Просто не смотри вниз.

– Да, только вниз не смотри.

– Не знаю… Я никогда так высоко не поднималась. Наверное, я боюсь высоты. А вдруг я упаду?

– Почему это ты упадешь? Держись за поручни.

Тишина. Так тяжело не знать, что происходит. Затем голоса раздаются снова:

– Так мы поднимаемся или как?

– Не надо на нее давить. Ей страшно.

– Но тут нечего бояться. С ней все в порядке.

– Серьезно, не надо на нее давить. Если ей не хочется, она не обязана это делать.

Я стою у подножия лесенки парализованный нерешительностью. Следует ли мне подняться и помочь? Но мое сердце не позволит сделать это. Может быть, нужно крикнуть что-то ободряющее? Или просто стоять и позволить ей разобраться со всем самостоятельно?

Я не знаю. Если я ничего не сделаю, желание может исполниться не так, как она рассчитывала. И результат будет не таким, как у меня. Все будет разрушено, если она не наберется смелости, чтобы подняться на самый верх. А что, если она поднимется, но страх испортит все впечатление? Если уж я не знаю, что делать, откуда ей знать? Ей чуть больше одиннадцати лет. К счастью, моя нерешительность ничего не портит. Сверху доносится громкий и уверенный голос Александры:

– Все в порядке. Я смогу это сделать. И хочу!

Раздается шлепанье босых ног, и девочки продолжают подниматься. Сначала они идут медленно, но затем все быстрее, о чем свидетельствуют их радостные взвизгивания. И вот они уже на вершине. Я слышу прекрасный голос Александры.

– Вау! – восклицает она. Я представляю, как она смотрит на наш Лемон-Гроув и видит вдали небоскребы Чикаго. – Не могу поверить, что я это сделала! Это так здорово!

К счастью, она явно рада. В голосе слышится гордость. Сердце у меня замирает. Я отступаю, чтобы видеть, как они стоят на самом верху перед спуском на горку. Я вижу лицо Александры, и она явно счастлива. На мгновение ловлю ее взгляд. Она сияет. Холод ее не пугает. И она забыла о страхе высоты. А главное – она не думает ни о диабете, ни о возможной депортации. Такова магия желаний.

Я подхожу к основанию горки, куда они спустятся после безумной гонки. Наверху девочки смеются, визжат, решая, кто будет первым.

Естественно, первой к горке подходит Александра. Она берется за поручень. Я вытаскиваю телефон, включаю камеру и нажимаю на кнопку видео, чтобы снять, как она покатится вниз.

В ее крике я слышу одновременно и ужас, и восторг. Капли разлетаются из-под ее ног, вода скрывает лицо, когда она все быстрее летит вниз с горки. Наконец горка становится более покатой, и Александра погружается в бассейн в сопровождении целого фонтана брызг.

На экране я вижу, как она выныривает с сияющей улыбкой. Быстро вылезает из воды, отряхивается и машет следующей девочке. Через мгновение в воде оказывается другая девочка. Александра бросается к ней, и они обнимаются, словно только что одержали важную победу. И с каждой девочкой повторяется то же самое – объятия и радостное празднование. Если мне когда-то и доводилось видеть такую невинность, такую чистую, незамутненную радость, я такого не помню. В моем детстве мы с друзьями никогда так себя не вели.

Так продолжается почти два часа. Примерно через час Александра подходит ко мне слегка утомленной. Она вытаскивает из своей сумки фруктовый батончик и присаживается за столик, чтобы съесть его.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Сахар немного упал, но все хорошо.

– Тебе весело?

– Это лучший день в моей жизни!

Она отправляет последний кусочек батончика в рот и отправляется к остальным девочкам, явно не желая упустить ни минуты.

Все они, дрожа от холода, бегают от одной горки к другой, как самые обычные маленькие девочки. Они словно единый организм. Улей счастья. Я так счастлив видеть это – и стараюсь снять все для Хуана.

Когда остается всего десять минут, девочки решают вернуться на первую, самую высокую горку. Я вижу, как возле входа Баджер разговаривает с вооруженным человеком в форме. Он не похож на полицейского, но и на охранника тоже. Они посматривают на девочек, и от их взглядов мне становится неуютно. Я направляюсь к ним, не дожидаясь, когда они подойдут ко мне. Что-то подсказывает, что девочкам не стоит слышать наш разговор.

– Доброе утро, – здороваюсь я как можно непринужденнее.

– Это он, – указывает на меня Баджер, словно я стою в ряду подозреваемых, а не просто перед ними. – Вот этот парень.

Человек в форме смотрит на меня колючим взглядом. Я думал, что его насторожило мое снаряжение, но все гораздо хуже. Я изучаю его форму, но никак не могу понять, кого он представляет. Пока не вижу бейджик на его рубашке. И тут у меня замирает сердце – он из службы иммиграции.

– Этот парень говорит, что вы привели сюда иммигрантку без документов, – сообщает он.

Во мне словно что-то щелкает, и холод превращается в жар. Баджер довольно усмехается, словно только что организовал величайший рейд в истории Лемон-Гроув.

– Верно, – говорю я, указывая на горку. – Здесь есть одиннадцатилетняя девочка без документов. – Я подчеркиваю возраст и окидываю пристальным взглядом Баджера, но тот без стеснения смотрит на меня. – Но у нее уже назначено слушание.

Офицер кивает, словно этого и ожидал:

– А остальные?

– Понятия не имею. Я не привык спрашивать детей об их иммиграционном статусе. – Неважное начало разговора.

Офицер качает головой. Я не понимаю, грозят ли мне неприятности. Но ради того, чтобы защитить Александру, я готов оказаться в тюрьме. И осознание этого становится для меня полной неожиданностью. До этого момента я даже не понимал, как она мне дорога.

К счастью, офицер злится не на меня, а на хозяина парка.

– Преследовать детей не мое дело, – говорит он Баджеру. Следующая фраза звучит еще резче: – Какого бы цвета ни была их кожа.

Мне хочется его поблагодарить, но он, не говоря ни слова, разворачивается и уходит. Я не смотрю на Баджера и возвращаюсь к горке, где Александра выбирается из воды. На ее лице не радость. Она прищурившись смотрит на офицера иммиграционной службы, который уже выезжает с парковки.

– Кто это был?

– Неважно.

Как я могу сказать девочке, которая не сделала ничего плохого, что кто-то вызвал полицию, чтобы задержать ее и ее подруг?

Вода капает с красно-бело-синего купальника, и я не понимаю, капли на ее лице – это вода или слезы печали и гнева. Наверное, все сразу.

Когда последняя девочка спускается с горки, я смотрю на часы и торжественно объявляю:

– Ну хорошо. А теперь – мороженое!

Подружкам Александры этого достаточно. Они визжат от радости, но лицо Александры остается грустным. Девочки бегут к выходу, мы следуем в паре шагов за ними. Печаль и гнев Александры физически ощутимы. Это чувствуется по ее походке, выражению лица, по самой ауре, которая только что была такой радостной и счастливой. Я кладу руку на ее ледяное плечо и трижды похлопываю, как сделал бы Мюррей. Она не реагирует. Но когда я собираюсь убрать руку, она прижимается ко мне, утыкается лицом в грудь и плачет.