Мы с Джейсоном общаемся с помощью машины электронной почты. Это нелегко, особенно потому, что мальчишка не признает знаков препинания, зато часто вставляет сокращения, которых никто в здравом уме понять не сможет. Мы видим мир по-разному, я и этот парнишка. Но, может быть, это вовсе и не плохо.

Наверное, многое мне следовало узнать раньше. Наверное, я не всегда прав, как бы неприятно ни было это признавать. Иногда нам всем стоит смотреть на мир глазами других. Даже если это глаза капризного мальчишки.

Я помню данное себе обещание и после обеда возвращаюсь в дом Лопесов. Когда вхожу на кухню, Александра ведет себя как обычно. Словно инцидента с Баджером и не было. И ее поведение делает произошедшее еще более трагическим. Если бы поступок Баджера был чем-то необычным, если бы Александра была потрясена, что человек может так поступить, она грустила бы дольше. Вынести ее грусть было бы тяжелее, но это было бы связано с чем-то единичным.

Но она оправилась очень быстро, а значит, не раз сталкивалась с подобным. Это вызывает у нее гнев и печаль, как сегодня утром, но уже не удивляет, так что она научилась дистанцироваться. Мне гораздо труднее. Я уже не с Рейчел, а с семьей Лопес, и я прекрасно помню, что произошло. Я все еще зол на Баджера.

– Садитесь, – предлагает Хуан. Белая футболка его посерела от пыли после тяжелого рабочего дня. – Я сварю кофе.

Он уходит, прежде чем я успеваю отказаться. И тут Александра говорит:

– О! Мне нужно вам что-то показать. Я сейчас вернусь.

Она уносится вверх по лестнице, и я остаюсь в одиночестве. Появляется Хуан с двумя дымящимися чашками кофе. Одну он ставит передо мной и садится напротив. Он широко улыбается – а почему бы и нет? Только что исполнилось первое желание его дочери. Но, увидев мое лицо, он перестает улыбаться.

– Что-то не так? – спрашивает он.

Я смотрю на лестницу. Александра убежала к себе, но я боюсь, что она услышит. Конечно, она видела, что случилось. Она живет с этим… всю свою жизнь. И нет смысла пытаться защитить ее. Я рассказываю Хуану о Баджере, агенте иммиграционной службы и о реакции Александры.

– Сейчас с ней все в порядке, – говорит Хуан. – Она сказала, что в парке ей было очень весело.

– Я рад, но не могу смириться с тем, что сделал Баджер. Почему он думает, что можно арестовывать маленьких детей только за то, что они не похожи на него?!

Хуан неодобрительно щелкает языком:

– Вы слишком быстро делаете выводы.

– Что вы хотите сказать? – Я страшно удивлен его несогласием. – Как только он узнал о слушаниях по депортации, тут же вскипел.

– Что стоит посмотреть на ситуацию с другой стороны.

Хуан совершенно спокойно пьет свой кофе.

– Он настоящий расист, если хотите знать мое мнение.

– Может быть, – говорит Хуан. – А может, и нет.

– Вы же слышали, как все было? Про агента иммиграционной службы и все остальное?

Я стараюсь не повышать голос, но не могу сдержать злости. Если он этим не возмущен, хотя следовало бы, то кому-то должно быть не все равно. Хуан делает еще один глоток кофе и задумчиво смотрит в потолок:

– Этот человек боится.

– Только потому, что…

– Он боится за свое будущее. – Хуан сурово смотрит на меня.

Я представляю, с чем постоянно сталкивается Александра, и умолкаю. Я просто слушаю.

– Он наверняка убежден, что иммигранты отбирают работу у его друзей и родных, что вскоре очередь дойдет и до него. Он боится, что не сможет оплачивать счета, что его выкинут из дома, что он потеряет свой аквапарк. Он останется бездомным, а люди, которые не похожи на него и говорят не так, как он, получат все, что принадлежало ему.

– А если бы они были похожи на него и говорили так, как он?

Мне кажется, ответить на мой вопрос невозможно, но Хуан лишь улыбается.

– Привычное – это нормально, – отвечает он. – Привычный язык – вы можете себе представить, что не понимаете, о чем говорят окружающие? А я прекрасно помню, каково это. И привычная культура – нелегко принять другие праздники и обычаи, не такие, к каким ты привык. И да, привычная внешность. Возможно, это человеческая слабость, но неслучайно лучше всего люди чувствуют себя в окружении себе подобных.

Разговор идет не так, как я ожидал. Я думал, именно Хуан будет согласен со мной и возмутится поступком Баджера. Я никак не ожидал, что он попытается посмотреть на происходящее глазами этого человека.

– Но как вы можете быть таким… не знаю… таким спокойным?

– Я уже прошел все этапы, – просто отвечает Хуан. – Гневу есть место и время, не поймите меня превратно. Иногда он необходим, чтобы что-то изменить. Но такое состояние не может быть нормальным. Гнев сожрет тебя изнутри. Однажды, после долгих дней во власти гнева, я понял, что это не выход.

Александра сбегает по лестнице, прервав наш разговор. Волосы ее еще влажные после душа, но она переоделась в чистую, сухую одежду. Как всегда, красно-бело-синюю. Поясная сумка на месте. Она тащит свою огромную папку, кладет ее на стол и раскрывает.

– Сто флаеров, – говорит она, любуясь своей работой, прежде чем передать мне. – Думаю, нам стоит раздать то, что сможем, и развесить то, что раздать не удастся, на фонарных столбах, в кофейнях и в других местах. Если их увидят люди, мы сможем собрать достаточно денег для начала строительства уже к концу недели.

Флаеры отличные. Они прекрасно оформлены, с интересными шрифтами и яркой фотографией небольшого городка в окружении пышного тропического леса. На видном месте название сайта GoFundMe и номер телефона для получения дополнительной информации. Но забавно, насколько плохо она представляет, как устроен реальный мир и сколько времени потребуется на осуществление ее плана.

– Отлично, – киваю я. – Но не расстраивайся, если понадобится больше времени. Во-первых, мы можем лишь надеяться, что люди захотят жертвовать деньги. Но даже если нам удастся собрать нужную сумму, предстоит еще связаться с теми, кто живет в Эль-Ремате, и не только с твоей подругой по переписке. Мы должны узнать, кто сможет спроектировать здание и выполнить работы и сколько им нужно будет заплатить. Все это непросто.

Александра потрясенно смотрит на меня. Сначала мне кажется, она просто не может поверить, что ее план оказался таким сложным, но тут она поднимается, идет в соседнюю комнату и зовет меня:

– Идите сюда.

Хуан улыбается, словно зная, что меня ждет, но я даже не представляю. Я делаю глубокий вдох из концентратора и покорно следую за Александрой. В маленькой комнатке на столе стоит компьютер. Александра уже сидит за ним. Другого стула в комнате нет, и я опускаюсь рядом с ней на колени. Она открывает файл.

– Смотрите. Вот список тех, кто и что будет делать.

Список поразительно точный. В одном столбце перечислены виды работ: бетонирование, плотницкие работы, обеспечение безопасности, даже архитектурный проект. В другом столбце напротив каждого пункта записано по несколько имен.

– Кто все эти люди?

– Они живут в Эль-Ремате и ищут работу, – отвечает Александра, словно это само собой разумеется. – И кое-кто из соседних городков. Зури обо всем рассказала местным, и множество людей готово помочь. Тот, кто берет на себя безопасность, даже учился в американском колледже и получил степень до того, как его депортировали. И все они готовы работать всего за пять долларов в день. И посмотрите еще вот на это…

Она нажимает несколько клавиш, и на экране появляется новая картинка. Это страница пожертвований – в центре ярко горят крупные цифры. И это меня шокирует.

– Ты уже собрала пятьсот двадцать долларов? Но как?

– Я не знаю. Кто-то анонимно пожертвовал пятьсот долларов. Я разослала много электронных писем и разместила посты в социальных сетях. А вы знаете, сколько можно сделать в Гватемале на пятьсот долларов? Мы можем обеспечить работой целую команду на несколько недель. Все будет делаться быстрее, чем я рассчитывала. Теперь мне нужно заказать материалы, но я уже над этим работаю.

Она продолжает что-то просматривать, жать на клавиши, чем-то заниматься, а я пытаюсь собраться с мыслями.

– Ты молодец, – в конце концов говорю я. – Это может получиться. Ты можешь очень многое сделать для этого города.

Александра на мгновение перестает жать на клавиши и смущенно смотрит на меня:

– Я знаю. Это мой план, помните? Мое пятое желание.

– Да, но… Я потрясен, как много ты уже сделала!

Александра пожимает плечами и возвращается к компьютеру.

– Я просто подумала, что дольше ждать нет смысла. – Она судорожно моргает, не отрываясь от экрана, и тихо добавляет: – Слушания уже скоро.

* * *

Слушания.

Глядя, как Александра с восторженным визгом катится вниз с водяной горки, легко забыть, что через две недели ее здесь может уже не быть. И каждый раз, думая об этом, я понимаю, что нужно срочно исполнять ее американские желания.

Уже три часа дня, а в шесть у меня назначена встреча в Чикаго. Поэтому я отвожу Александру в центр Лемон-Гроув, мы встаем на углу Мейн-стрит и Первой и протягиваем флаеры равнодушным прохожим. Реакция людей способна обескуражить. Большинство прохожих просто берут листовки, не обращая внимания на наши слова и не глядя нам в глаза. Многие вообще отказываются брать листки. Некоторые смотрят на нас с неприязнью – мы помешали их прогулке.

Я их понимаю. Я и сам не люблю тех, кто собирает подписи на улицах или пытается втянуть меня в какую-то авантюру. Но это же другое. Это желание Александры. И я заставляю себя протягивать флаер каждому прохожему, хотя мне трудно дышать, да и делать это совсем не нравится.

У Александры же таких проблем нет. Не знаю, откуда у нее берутся силы, но она успевает раздать вдвое больше флаеров, чем я, и люди берут у нее листовки охотно и с радостью. Хорошо быть симпатичной маленькой девочкой, думаю я.

Через пару часов у нас остается с полдесятка листовок, и Александра предлагает оставить их в магазинах на Мейн-стрит. Большинство хозяев с радостью разрешают ей приклеить листовки на доски объявлений. Очень скоро Александра размещает последний флаер и с удовольствием вытирает руки.

Мы хлопаем в ладоши. Нам обоим не терпится увидеть, как потекут пожертвования. Увидев проделанную Александрой работу и поняв, сколь многого ей уже удалось добиться, я не могу сдержать собственное воображение.

– Хотите вернуться к нам и помочь мне в поисках строительных материалов? – спрашивает она.

– Ты отлично справляешься сама, а у меня назначена встреча в Чикаго. Думаю, ты не против поработать самостоятельно?

– Конечно! – отвечает она, словно ответ очевиден.

Я высаживаю ее перед домом и убеждаюсь, что она вошла – она поворачивается и с широкой улыбкой машет мне с крыльца. Потом я еду в направлении Чикаго.

Я нечасто ездил из Лемон-Гроув в Чикаго. Наверное, потому что вообще долгое время не был в Лемон-Гроув. Но каждый раз это направление возвращает меня в ту ночь двадцать лет назад, когда я сидел на переднем сиденье старой машины Мюррея, а Тиган клубочком свернулась на заднем. Даже сегодня по спине пробегают мурашки, когда я вспоминаю, как здорово это было.

Сегодня мурашки связаны не только с прошлым, но и с настоящим. Сегодня я смотрю не только в прошлое. Я смотрю в настоящее. До Ригливилля я доезжаю без происшествий. Паркуюсь возле стадиона «Ригли» и направляюсь к воротам. Охраннику я объясняю цель прихода, и он по рации советуется с кем-то, прежде чем пропустить меня на стадион.

– Вам нужно инвалидное кресло? – спрашивает он.

Поначалу я чувствую себя оскорбленным. Ему кажется, что я не способен обойти стадион без чей-то помощи? Но потом меня одолевает искушение. Грудь сжимает боль, мне трудно дышать, и мысль о том, что кто-то покатит меня и мне не придется идти самому, кажется весьма привлекательной. В конце концов верх одерживает гордость. Я отказываюсь от кресла и делаю глубокий вдох кислорода из концентратора.

Я следую за охранником по коридорам, поднимаюсь на лифте и оказываюсь в кабинете, откуда открывается вид на весь стадион. В кабинете никого нет, и я подхожу прямо к огромным окнам, чтобы посмотреть на поле.

Плющ, увивающий стены, уже покраснел вслед за кленами. Когда я был здесь в детстве, плющ был зеленым. Ярким, сочным зеленым. Я это отлично помню. Единственным красным пятном на траве была моя собственная кровь. Но об этом я знаю только по рассказам. Я ничего не помню – помню лишь, как мой мяч полетел над ограждением, и это до сих пор остается одним из лучших моментов моей жизни. Благодаря мистеру Мюррею Макбрайду.

Голос охранника отвлекает меня от воспоминаний.

– Можете присесть, – говорит он. – Мистер Гонсалес придет буквально через минуту.

Я сажусь в мягкое кресло напротив стола и читаю табличку: «Хавьер Гонсалес, директор бейсбольной программы». Через минуту появляется высокий, сухой мужчина с широкими накачанными плечами. Я поднимаюсь ему навстречу. На нем синий костюм, белоснежная рубашка. Улыбка озаряет его лицо. Даже если бы я никогда прежде не видел Хавьера Гонсалеса, сразу понял бы, что этот мужчина – звезда. Может быть, меня тоже считают звездой в мире фокусников – по крайней мере, собирать полные залы мне удается регулярно. Но Хавьер – это сверхновая, я же – звезда-карлик.

– Джейсон, – Хавьер пожимает мне руку.

Моя ладонь полностью теряется в его ладони. Мне приятно, что он знает мое имя, хотя все дело лишь в том, что имя ему сообщил охранник.

– Мистер Гонсалес, спасибо, что приняли меня так поздно.

– Называйте меня Хавьером, – говорит он, указывая на кресло. – Пожалуйста, садитесь.

Я сажусь. Этот мускулистый мужчина с квадратной челюстью явно из тех, за кем люди следуют без колебаний. Со времени нашей последней встречи он почти избавился от акцента, и теперь его речь звучит очень достойно и несколько экзотично. Я бы последовал за ним, даже если бы у него не было долгой и успешной карьеры в бейсболе.

– Хочу спросить, вы меня помните? Помните больного мальчика, упавшего на поле… двадцать лет назад?

Хавьер неловко ерзает в кожаном кресле и устремляет взгляд в потолок.

– Я отлично помню игры на кубок, – говорит он. – Помню день свадьбы и рождение сына. Но тот день… – Он качает головой. – Я помню его так, словно это было вчера. – Он пожимает плечами: – Может быть, все дело в том периоде моей жизни. В моем возрасте. Или в том, что еще на Кубе у меня была карточка Мюррея Макбрайда, а ведь там у нас вообще не было карточек. Не знаю. Но что-то в том дне…

Хавьер умолкает и трет висок, словно хочет показать, что эти воспоминания остались в глубине его памяти.

Мне знакомо это чувство.

– Но я не знал, что у вас все еще проблемы со здоровьем, – продолжает Хавьер, указывая на мой концентратор. – Вы нездоровы?

– Да, – я стараюсь ответить как можно спокойнее. – Пересаженное сердце служит определенный срок.

Хавьер нахмурившись смотрит на мою грудь, потом складывает руки и наклоняется вперед:

– Итак, чем я могу вам помочь? Команда с радостью сделает для вас все, что в наших силах. Хотите снова побывать на «Ригли»? Может быть, с другим ребенком?

– Вы очень чуткий человек, – отвечаю я. – Да, с другим ребенком. С девочкой из Гватемалы. – Я быстро поправляюсь: – Я хочу сказать, с американской девочкой, но родилась она в Гватемале.

Хавьер кивает:

– Девочка… Мы с ней похожи. Я приехал с Кубы, когда нам не позволяли въезжать в Штаты. Она приехала из Гватемалы точно так же. И все же мы оба здесь.

– Да, – киваю я. – К сожалению, ее иммиграционный статус… не определен.

Судя по выражению лица Хавьера, он знает о подобном куда больше меня. Конечно, у него был этот печальный опыт.

– Когда вы хотите ее привезти? И как мы можем сделать этот визит наилучшим?

– Вообще-то, не думаю, что она хочет прийти на «Ригли»…

– Тогда чего же она хочет?

– Я надеялся, у вас есть какие-то контакты с командой «Нэшнлз»…

– «Нэшнлз»? – Хавьер поднимается и поворачивается к огромным окнам, выходящим на поле. – Я всегда их ненавидел. Это мои злейшие враги. Почему девочка из Чикаго болеет за «Нэшнлз»?

Реакция Хавьера удивляет меня, но потом я вспоминаю ролик, который несколько лет назад стал вирусным. Питчер «Кабс» посылает бэттеру «Нэшнлз» мяч… тот отбивает… Хавьер бросается на защиту своего питчера – и на тридцать дней выходит из строя со сложным переломом.

Если бы я раньше вспомнил об этом, то никогда бы не обратился к нему за помощью. Нет, не так. Вспомнив об Александре, я понимаю, что все равно пришел бы.

– Не думаю, что она болеет за «Нэшнлз», – говорю я. – Похоже, она вообще не любит бейсбол. Но мы с ней составили список из пяти желаний. И я хочу ей помочь… как когда-то Мюррей помог мне… Думаю, поехав в Вашингтон, мы сможем исполнить три сразу, если я придумаю, как выполнить одно из них.

– У нее есть желания?

– Да. А слушания по депортации будут очень скоро.

– Теперь вы говорите на моем языке, – кивает Хавьер. – Дело не в бейсбольном соперничестве. Да, у меня есть друзья в «Нэшнлз». Так чего девочка хочет?

– Она хочет спеть гимн перед игрой. И как можно быстрее.

Хавьер явно впечатлен.

– Девочка умеет петь?

– Честно говоря, не представляю… Но она очень хочет этого.

– Она очень смелая, эта девочка. Выйти перед тысячами зрителей и сделать нечто такое, в чем она даже не уверена…

– Да… Она… уникальная. Она твердо намерена быть американкой.

– Американкой? Так она поэтому хочет спеть гимн перед игрой «Нэшнлз»?

Я киваю:

– Все ее желания связаны с этим. Думаю, это кажется ей очень американским, и она хочет это сделать.

Хавьер поглаживает подбородок, потом садится за стол и подталкивает ко мне блокнот.

– Это должно случиться, – говорит он. – Я обо всем позабочусь. – Он кладет на блокнот ручку: – Запишите свой электронный адрес. Завтра к вечеру я сообщу, что у меня получилось.

– Спасибо, Хавьер.

Я поднимаюсь, чтобы уйти. Хавьер уже набирает номер на телефоне, и я стараюсь выйти побыстрее, чтобы не мешает ему работать. Но он окликает меня у самой двери. Я поворачиваюсь и вижу, как он прикрывает телефон.

– Мюррей был особенным человеком, – говорит он. – А вы – особенным ребенком. Я очень рад, что вы живы. – На лице расцветает голливудская улыбка. – Теперь вы можете сделать для другого то, что Мюррей сделал для вас. Я хочу, чтобы вы знали: это прекрасно!

И он снова переключается на свой телефонный разговор.