Сделаться полицейским, пусть и городовым, надеть двубортный мундир, шинель из серого сукна и круглую баранью папаху с красными кантами крест-накрест было не так-то просто. Надобно было непременно пройти армейскую службу, быть крепким в физическом смысле, чтобы иметь возможность совладать с преступником при встрече с ним один на один. Еще надлежало иметь благообразную наружность (по крайней мере, не быть страшным на лицо), быть устойчивым в психическом плане; не впадать в отчаяние и не поддаваться на могущие возникнуть провокации со стороны преступных элементов, а тем более рядовых обывателей. Помимо прочего кандидат в городовые должен был иметь острое зрение, чистую и понятную речь с выговариванием абсолютно всех букв; рост не менее двух аршин, шести вершков и различать цвета. Поведение должен иметь беспорочное, отличаться расторопностью и сообразительностью и быть, желательно, женатым.

Отслужив четыре года в пехоте как окончивший начальную школу, Еремей Глызин, будучи отставным солдатом, соответствовал практически всем обязательным и большинству рекомендованных критериев, коими должен обладать городовой, имел полное право пойти служить в полицию. Женат он не был, но являлся парнем крепким, чтению и письму обученным и человеком положительным и ответственным в решениях и поступках. Поэтому, пройдя трехнедельные курсы в полицейском резерве на казарменном положении и успешно сдав экзамены, в начале апреля 1904 года Еремей Глызин, преисполненный гордости, надел мундир городового и зафиксировал погон маленькой плетеной гомбочкой. Это означало, что теперь он есть самый настоящий городовой низшего (покуда) оклада. В его обязанности входило нести ответственность за все происходящее на вверенном ему участке, который он обязан был знать назубок, во всех подробностях.

За что конкретно Еремей Иванович Глызин нес ответственность?

За многое… Куда ни глянь — всюду государева служба!

Чтобы ездили по улицам правильно, соблюдая порядок, требования и заведенные нормы.

Чтобы фонари зажигались вовремя.

Чтобы золотарь вывозил нечистоты регулярно по четвергам и пятницам, ибо перебои в столь важном деле могли привести к выливанию нечистот из резервуаров наружу и к гнусному запаху на улицах.

Чтобы дворники зорко следили за чистотой вверенных им дворов и прочих территорий, не допуская нареканий и жалоб от городских обывателей.

Чтобы на улицах поддерживался порядок, позволяющий гражданам ходить по ним безбоязненно в любое время суток.

Чтобы с места своей дислокации ни по каким причинам не отлучаться, кроме собственной болезни, а также ради оказания помощи пострадавшим и необходимости задержания преступника.

Чтобы питейные заведения, равно как и публичные дома, не являлись местами драк, шума, криков и брани и иных нарушений правопорядка.

Чтобы не допускать возникновения пожаров, а в случае возникновения оных немедленно обеспечивать их тушение.

Еще он, городовой низшего оклада Еремей Глызин, был обязан помимо стояния на посту и патрулирования прилегающих к нему территорий в определенные часы два-три раза обходить свой участок. И знать все присутственные места на его территории, одинаково как адреса больниц, аптек, родильных приютов и гостиниц. Плюс досконально перечислять весь состав императорского дома, равно как и городских начальствующих лиц четвертого класса и выше по Табели о рангах.

В этот день городовой Глызин нес службу всего-то второй раз в своей полицейской биографии и, обходя свой участок, увидел дамочку с ребенком, показавшуюся ему подозрительной…

В предписании казанского полицеймейстера, его высокоблагородия коллежского советника Павла Борисовича Панфилова, что вчерась огласили на построении, говорилось о мужчине с малолетним ребенком на руках. К таковым, дескать, надлежит приглядываться, и ежели возникает хоть малейшее подозрение, непременно доставлять их в ближайший полицейский участок. О женщинах с малыми детьми не говорилось ни слова. Да и мало ли мамок, нянек да гувернанток прогуливается по садам да паркам в дневное время? У них обязанность такая, детей малых на свежем воздухе выгуливать.

Эта же молодая дамочка несла ребенка, завернутого в одеяло, как-то неумело, будто делала это впервые, и без обязательной нежности и осторожности. Своих дитятей так мамочки обычно не носят. Одета женщина была неряшливо, хоть и не бедно, пальто из английской шерсти распахнуто, будто впопыхах женщина не нашла времени его застегнуть… И куда она так спешила с ребенком-то? Ни на няньку, ни на гувернантку дамочка в распахнутом пальто не походила. Позже сам Еремей Глызин не смог ответить себе, какая такая сила подтолкнула его последовать за странной девицей и осторожно наблюдать за ней, чтобы она не заметила.

Тем временем ребенок заплакал, и девица, не сбавляя ходу, стала трясти его опять-таки неловко и как-то нервически, отчего ребенок не успокаивался, а, напротив, все более распалялся в громком плаче от такой несусветной трясучки. Подозрительная девица прибавила шагу, поднялась в горку по Собачьему переулку и свернула в Александровский сад. Местные жители частенько сокращают путь, проходя сквозь сад ради того, чтобы поскорее попасть из Собачьего переулка на Старо-Горшечную улицу, а то и наоборот.

Что с дамочкой и ребенком на ее руках происходит дальше, Еремей Глызин уже не может видеть. И топать за ней в сад не следует: прогулки по городским садам и паркам в обязанности городовому Глызину не вменяются, там присутствуют другие городовые. Однако Еремей все же решается обогнуть Александровский сад и подождать неопрятно одетую девицу у другого входа. Что им при этом движет, он и сам не осознавал. Но оставался в полной уверенности, что девица наверняка из сада выйдет. И городовой не ошибся: та самая девица в расстегнутом пальто вскоре вышла, крепко запыхавшись, но уже не имея ребенка на руках!

— Где ребенок?

С этим вопросом городовой буквально подскочил к девице. Его вопрос на какое-то время словно повис в воздухе, а потом девица, явно не лыком шитая, с недоуменным видом сморгнула:

— Какой еще ребенок? О чем это вы, господин полицейский?

— У вас был на руках ребенок! — в том же резком тоне сказал городовой Глызин, сверля девицу колючим взглядом.

— Не было у меня никакого ребенка, вы что-то не то говорите, господин полицейский. — Девица смотрела глаза в глаза полицейскому, и ее крашеные губы кривила наглая ухмылка.

— Но я же видел! — Ерема Глызин, пораженный наглостью девицы, несколько растерялся, что не ускользнуло от взора молодой дамочки.

Сталкиваться с подобного рода девицами ему по роду недолгой полицейской службы покуда еще не приходилось.

— Как вы могли видеть то, чего на самом деле не было? — со смешком вопросила девица и посмотрела на городового снисходительно и свысока. — А может, вы того, господин полицейский, немного не в себе? Утомились на службе. Вам бы чарочку выпить, глядишь, и полегчает! Могу и угостить, я барышня не бедная.

— Ах так? — Терпение у городового лопнуло, и он схватил железной хваткой девицу за руку: — Пройдемте-ка в участок.

— Никуда я не пойду, — попыталась вырваться девица, но у нее ничего не получилось.

— Не пойдешь, так я тебя силой за шкирку поволоку, — зло проговорил Глызин, еще крепче сжимая ее руку.

Глаза у дамочки округлились, она лихорадочно соображала, как ей следует поступить. Конечно, можно было бы истошно заорать, привлечь к себе внимание. Позвать на помощь. «Граждане дорогие, посмотрите, что делается-то! Обижают одинокую женщину!»

Девица открыла даже рот, чтобы прокричать уже заготовленные слова, однако передумала. Вряд ли кто отважится выступить против полицейского. Он ведь еще и выстрелить из револьвера может! Посему самое верное решение — затаиться. На время. И посмотреть, как оно дальше повернется…

* * *

Каждая полицейская часть, в том числе и Третья, в личный состав которой входил городовой низшего оклада Еремей Глызин, имела по два участка. В один из них, на улице Ново-Горшечной, городовой и привел подозрительную девицу в расстегнутом пальто из аглицкой шерсти, надеясь, что нахождение в полицейском участке облагоразумит дерзкую гражданку и умерит ее негативный пыл. Однако нахождение в полицейском учреждении отнюдь не смутило неряшливую и нахальную девицу, не собиравшуюся вести себя рассудительно. Наоборот, придало ее действиям дополнительное побуждение!

Едва переступив порог полицейской конторы, эта оторва принялась кричать и возмущаться якобы необоснованным задержанием, ведя себя все наглее и дерзостнее. Стороннему наблюдателю могло показаться, что полицейские, вместо того чтобы отрезвляюще воздействовать на горлопанку, лишь раззадоривают ее, подталкивая к вызывающему поведению.

На вопросы, обращенные к ней, девица отвечала с вызовом, нахраписто, порой с явной враждебностью, за которой мог прятаться страх перед стражами правопорядка или прескверный склочный характер. Казалось, еще мгновение — и она совсем обезумеет!

Околоточный надзиратель, Станислав Георгиевич Баранников, человек редкого терпения, сам решил допросить бесноватую девицу:

— Приведите мне эту вашу… Возмутительницу спокойствия. — И когда неизвестную привели в кабинет начальника, он произнес успокаивающим тоном: — Давайте начнем все сначала. Хочу вас предупредить: если вы снова начнете кричать и выражаться в адрес полицейских, так я вас тотчас посажу в камеру к бродягам, и вы просидите там до утра, пока совсем не успокоитесь. А что они с вами там сделают… меня совершенно не интересует. Вы хорошо меня поняли?

Что-то во взгляде дамочки поменялось. Этот высокий полицейский чин совсем не был похож на тех, что пытались поговорить с ней ранее, и сделает именно так, как и обещал.

— Да.

— Вот и прекрасно. Кажется, мы поняли друг друга. А теперь ответьте мне, как вас зовут и откуда вы? — Повернувшись к писарю, уже занявшему свое место, напомнил: — Ни слова не пропускай.

— Слушаюсь, господин околоточный надзиратель.

— Я Марфа Никаноровна Хорькова. Мещанка со Старо-Горшечной, — покорно объявила девица.

— А теперь следующий вопрос… Где ребенок, с которым вы входили в Александровский сад?

Лицо задержанной переменилось, в какой-то момент показалось, что она сейчас вскочит со стула и примется кричать, но, натолкнувшись на стальные глаза околоточного надзирателя и вспомнив о его предупреждении, громко заговорила:

— Ребенка у меня нет, что хотите со мной делайте! Хоть на куски меня режьте, немилосердные! Баба я одинокая, беззащитная, мужем брошенная, а потому совсем бездетная! И ухажеров у меня нет! И не предвидится! А если и было что… Так пять лет назад! Я уж и лица его даже не помню.

— Вы хотите сказать, что городовой ввел всех нас в заблуждение? — строго посмотрел он на Марфу Никаноровну.

— Не знаю, куда он вас повел, но этот ваш городовой привел меня сюда и стал говорить, чтобы я сказала, куда ребеночка подевала. А ему все это привиделось! А то и вовсе соврал!

— И для чего ему нужно было… лукавить?

— Знамо для чего! Чтобы заслужить похвалу от начальства! — без обиняков заявила Марфа Никаноровна. — Старается показать свое рвение, чтобы повышение по службе было.

— Не похоже на него, а потом он всего-то второй день на службе. Повышение ему еще не полагается. А куда вы так торопились?

— У меня тетка на Марусовке живет. Навестить ее хотела. Уж больно она плоха стала, того и гляди, помрет!

— Значит, вы так торопились ее утешить, что даже свое пальтишко не застегнули? — усмехнулся начальник полицейского участка.

— А кто сказал, что я торопилась? Шла себе, никуда не спешила, и пальто было застегнуто, а ваш полицейский как увидел меня, как набросился, как стал мне руки выворачивать да пальтишко мое расстегивать! Может, того… сильничать хотел! Я ему говорю, что же ты, ирод такой, на бедную женщину напал, как тебе не стыдно! Разбойник ты эдакий! Что же такого плохого я тебе сделала? А он мне отвечает, ну, если ты не хочешь, сейчас я тебя в полицейский участок отведу, вот там и поговорим! — И продолжила дальше с заметным укором: — Видно, он у вас дурной какой-то. Вы бы, господин полицейский, меры к нему какие-то применили, а то ведь так и до худого может дойти. Возьмет да стрельнет из своего револьвера! Я-то думала, там, где городовые, там порядок, а оно вон что получается! Гляньте на мои руки, — задрала дамочка рукава своей блузки, обнажая предплечье. — Это он мне таких синяков наставил. Как же я на людях теперь покажусь!.. Вы думаете, управы на вас нет?! — Голос девицы неожиданно окреп. — Я самому полицеймейстеру жаловаться буду! Найдет он на вас управу! — погрозила она пальцем.

Неожиданно околоточный надзиратель улыбнулся:

— Вижу, что вы девушка… так сказать, очень необычная. С характером. И покричать умеете и соврете так, что даже в полиции могут поверить. А еще и жаловаться вот надумали. — Посмотрев на городового, стоявшего в дверях, приказал: — Гони к черту эту сварливую бабу! У меня от нее голова разболелась! — И, отвечая на его немой вопрос, добавил: — Да не смотри ты на меня истуканом… А что прикажете мне делать, коли нет никаких оснований к дальнейшему задержанию? Мы же не какая-то там шантрапа с большой дороги, все по закону должны делать!

— Господин околоточный надзиратель, так обзывала она нас всяко, приструнить бы ее как-то. А потом, темнит она чего-то.

— Ты мне предлагаешь на каторгу ее определить за то, что она вас по матушке покрыла? Ну дуреха она, что с нее взять, полоумной! — И добавил уже миролюбиво: — Если что, никуда она от нас не денется. Как ее величают и где она проживает, мы знаем.

После того как Хорькову выставили за дверь, околоточный надзиратель вздохнул с явным облегчением, а потом вдруг неожиданно предположил:

— А что, если и в самом деле Глызину привиделось? Человек он молодой, опыта никакого. Конечно, хочет как-то себя проявить, вот и перестарался, — посмотрел он на своего заместителя.

Помощник околоточного надзирателя, бравый высоченный дядька с пышными усами, высказал сомнение:

— Разных приходилось людишек видеть, есть такие, что за грош соврут, но Глызин не из тех.

— Ладно, это я так сказал. Зови его, еще раз хочу с ним потолковать.

Вошел городовой Глызин. Тощий, худой. Он был полной противоположностью околоточному надзирателю, мужчине уже немолодому, невысокого роста, с заметным брюшком и с усталым изможденным морщинистым лицом.

— Садись давай, — указал околоточный надзиратель на стул и, когда Глызин присел, неодобрительно покачал головой: — Ну и наворотил ты дел! Как это ты вдруг ее сцапал?

— Господин околоточный надзиратель, подозрительной показалась, как же так с дитем можно…

— Ладно, — отмахнулся околоточный надзиратель, — это я тебе не в упрек. Ты даже где-то молодец. Ориентировка на мужчину была, а ты вот и женщину заподозрил, заприметил, что она неправильно ребенка держит. И даже умудрился ее в полицейский участок приволочь… Вижу, что толк из тебя будет. — Потом поинтересовался несколько строже: — Значит, говоришь, у нее действительно ребенок был?

— Да был у нее ребенок, на руках она его держала, — словно бы оправдывался городовой Глызин. — Видел я! В Александровский сад она вошла с ребенком на руках, а вот вышла без него и вся такая запыхавшаяся, будто бы бежала от кого. Говорю же: я все это видел собственными глазами! Наверняка бросила она дитя где-то там в саду. А может, и в сугроб зарыла. С такой-то ведь станется… Вы бы мне разрешили Александровский сад осмотреть, может, он там и лежит, бедненький… Замерз уже!

— Хорошо, так и быть. Ну, златоуст, уговорил-таки… Возьми с собой Мурзина, Абрамова и Еремеева, иди в Александровский сад и обыщите там каждый закоулок. И еще вот что… без ребенка не возвращайтесь!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие.

* * *

Прежде на месте Александровского сада стояла усадьба помещика Ворожцова (место зеленое, находилось в центре Казани неподалеку от Рыбнорядской площади, между Марусовским и Ново-Горшечным буграми), человека немилосердного, славящегося деспотичным характером. Он наказывал своих крестьян за малейшие провинности, а некоторых и вовсе порол до смерти, после чего их изуродованные тела закапывал прямиком близ ограды на своей земле безо всякого отпевания. Его единственный сын, не желая мириться со злодеяниями отца, решил донести на него властям, однако был перехвачен родителем и разделил трагическую судьбу сгинувших крестьян — его закопали в ту же яму, где лежали убиенные крепостные.

Жена помещика Ворожцова ушла после смерти сына в Успенский Зилантов женский монастырь, в котором прожила еще с десяток лет. А сам помещик после убийства отрока прожил совсем недолго — его усадьбу в 1848 году подпалили, в ней он и сгорел, будучи мертвецки пьяным.

После смерти всей семьи земля перешла помещику Износкову, — дальнему родственнику Ворожцова. Землю, где был закопан не один десяток людей, он посчитал проклятой, а потому передал ее городским властям, которые решили благоустроить ее под общественное место отдыха. Строить начали не сразу, долгое время «нехорошее место» оставалось в запустении, зарастало кустами и сорными травами — поговаривали, что по нему ходят призраки (души убиенных и непохороненных людей). А затем, когда людская память о страшных событиях, произошедших на этой земле, стала понемногу стираться, в честь государя императора Александра Второго заложили сад и стали наводить порядок: построили летний театр, с десяток удобных беседок, эстраду, кафе. И вскоре сад стал популярным местом для прогулок.

Городовой Глызин вместе с подручными вошли в Александровский сад и, посматривая по сторонам, потопали по мокрой тропе, по которой должна была идти девица Хорькова.

В марте Александровский сад оставался еще наполовину зимним. Снег лежал неровными пластами — в тени аллей серый и слежавшийся, на пригорках уже подтаявший, с темными проталинами. Деревья, оголенные и потемневшие от сырости, с черными длинными ветками, растопыренными во все стороны. Аллеи оставались раскисшими, местами в колеях стояла взмученная вода, и редкие прохожие ступали осторожно, старательно выбирая сухие места.

Сад выглядел притихшим. Эстрадная деревянная площадка, на которой летом играл оркестр, оставалась заснеженной. Скамьи пустовали, лишь изредка по дорожкам проходили одиночные фигуры — студент в поношенном пальто, чиновник, закутавшийся в шарф да пара городских обывателей, вышедших «на моцион», больше по привычке, чем ради удовольствия. Воздух был сырой, с привкусом тающего снега и прошлогодней листвы. С холмов открывался хмурый вид на центральную часть города, крыши которого темнели под низким свинцовым небом. Александровский сад в эту пору выглядел строгим и неприветливым — местом не для гуляний, а скорее для тяжких раздумий и тревожных мыслей.

Два прудика с мостиками, три фонтана — один в виде веселого слоника с поднятым хоботом, почему-то никогда не работающий, уютные беседки, где можно отдохнуть и поразмышлять о превратностях судьбы, а влюбленным парочкам совершить долгожданный поцелуй. Плюс многообразие разных насаждений (в том числе яблонь, калины и рябины) и цветов, коих в иных парках Казани не сыскать, делали сад украшением города. Зимою же пройтись здесь по заснеженным тропинкам сада, среди вековых лип, дубов и кленов, своим покоем навевающих умиротворение и отдохновение души, означало попасть в сказку.

Близ тропы ребенка не обнаружили, тогда, разделившись, стали осматривать сад квадрат за квадратом, не забывая заглядывать в самые нехожие и заросшие кустами места. Опять пусто! Раскидали даже сугробы, полагая, что ребенка могли закопать в них. Вновь мимо!

Прочесали огромный сад вдоль и поперек, но отсутствовал даже намек на присутствие в Александровском саду ребенка — ни тряпочки, ни платочка, ни брошенной игрушки. Ничего!

Так что, может, и правда привиделся ребеночек молодому городовому?

* * *

Сведения, связанные с исчезновением годовалого ребенка Коли Шиманова, судебный следователь Воловцов получал прямо из первых рук. Вопрос о ребенке находился теперь в числе первостатейных. Оба его помощника — Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин — занимались исключительно поисками дитя. Иван Федорович продолжал верить, что Коля Шиманов и по сей день жив. Иначе зачем было его уносить из дома? Проще было оставить его на месте преступления. Все равно никому и ничего не сумел бы сказать… По крайней мере, очень хотелось верить, что малец жив и вскорости отыщется. Громыхайло и Ступин, высунув язык, усердными саврасками рыскали по всем местам, где только возможно. Разговаривали с городовыми, информаторами, простыми людьми, встреченными на улицах. Никто годовалого ребенка в руках тридцатилетнего мужчины не видел. А если и видел, все это было не то, что искали полицейские надзиратели.

— Может, в доме или на какой квартире его ховают? — высказывал вполне логичное предположение Ферапонт Громыхайло, и Иван Федорович был вынужден с ним согласиться:

— Скорее всего, так и есть…

С таким предположением согласился и Георгий Ступин.

Судебный следователь Воловцов еще дважды допрашивал учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина. И оба раза тот клятвенно заверял судебного следователя по особо важным делам, что несовершеннолетних девочек Корякиных Оксану и Юлию он не убивал.

Настаивал (правда, теперь не столь уверенно, как на более ранних допросах), что вечером в день, когда «все это страшно (по его словам) в том доме на Жуковке случилось», именно Зиновия Шиманова он видел с завернутым в одеяло ребенком на руках.

Иван Воловцов также упорствовал и не спешил соглашался:

— Ну как вы могли его видеть, коли он и по сей день в другом городе за пару сотен верст от Казани пребывает? — Иван Федорович об аресте Шиманова рассказывать не стал.

— А вот так — видел, и все тут, — таков был ответ учителя арифметики Боборыкина. — И ошибиться я ну никак не мог, потому как этого Зиновия Шиманова я хорошо знаю…

— Да ведь вы без очков тогда были, что вы видеть-то могли? — вполне резонно заявил судебный следователь Воловцов, понимая, что подследственный будет стоять на своем. — Да и темень накатывала… У меня вот зрение хорошее, но я бы и сам не разглядел в сумерках, кого именно там на руках держат — полено или ребенка!

— Ну и что? — продолжал упорствовать Тимофей Игнатьевич. — Видел. Вот вам крест! — И он истово перекрестился. Получилось это у него не очень ловко. Похоже, крестные знамения он накладывал на себя не часто… Хотя самое время ему бы и помолиться. Гм, кого же он все-таки видел, столь похожего на Зиновия Шиманова?

И тут произошло событие, которое, никоим боком не относясь к двойному убийству и исчезновению ребенка, сыграло исключительную роль в розыске годовалого Коленьки Шиманова…