Март закончился, а вот зима, как это нередко случается, сдаваться не собиралась и стойко держала свои позиции, завоеванные за время долгих морозов. Снег потемнел, превратился в кашу из обледенелой снежной колючей крошки, сильно затрудняющей ходьбу, но таять, похоже, не собирался. Дни стояли какие-то тягучие, серые и унылые. Настроение было тоже не ахти, под стать пасмурной погоде. Новой информации ни от Громыхайло, ни от Ступина не поступало, хотя бездельниками их назвать было бы несправедливо: они не плевали в потолок семечной шелухой, не били баклуши, а усердно и целыми днями добывали крохи сведений — настолько ничтожные, что следствию от них не было ни тепло ни холодно.
Необходимо было как-то сдвигать застрявшее разыскное дело с мертвой точки, и Иван Федорович направил свои стопы на улицу Воскресенскую. Это была главная улица города, где находились разного рода государственные учреждения, включая Казанское городское полицейское управление, расположенное на стыке улицы Воскресенской с улицей Поперечно-Воскресенской.
Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, направляясь в полицейское управление, желал видеть казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова. Полицеймейстер состоял в чине коллежского советника, то есть равном чину Воловцова, да и отношения у них с самого начала знакомства сложились вполне деловые и доброжелательные. А свидеться Иван Федорович с Павлом Борисовичем собирался для того, чтобы испросить у главного полицейского города помощь. Конечно, судебный следователь по особо важным делам мог бы просто потребовать эту помощь, поскольку в полномочия Воловцова, как судебного следователя, входила дача поручений и распоряжений чинам полиции и общее руководство их сыскной деятельностью. Но Иван Федорович предпочел именно попросить главу городской полиции (ну, не отвалится же от него кусок из-за этого, в конце концов), тем самым выказывая уважение полицеймейстеру Панфилову, который того вполне заслуживал. Ведь Павел Борисович являлся участником Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и имел боевые награды. Помимо этого, начав службу в полиции в 1878 году, он из нижних полицейских чинов дослужился до чина коллежского советника и должности полицеймейстера одного из ключевых губернских городов Российской империи. И на этой ответственной должности — за время нахождения в Казани Иван Федорович слышал о нем только положительное — зарекомендовал себя ярым борцом с преступностью и пьянством, проституцией и голодом, бродяжничеством и детской беспризорностью. Для чего (его специальным распоряжением) в городе были устроены четыре даровые столовые и одна чайная, отпускавшие ежедневно около двух с половиной порций хлеба с мясным горячим приварком, а также сладким чаем, и дополнительно были учреждены еще три детских приюта для сирот. Так что уважения полицеймейстер Павел Борисович Панфилов вполне заслуживал.
Иван Федорович поднялся на второй этаж — здесь находилось городское полицейское управление, а на первом этаже располагалась Первая полицейская часть — и прошел к кабинету Панфилова. Постучал негромко пальцами в дверь и вошел.
— Можно…
— Рад видеть вас, Иван Федорович, в добром здравии, — вышел из-за стола полицеймейстер.
— И я рад вас видеть, Павел Борисович, — пожал протянутую руку судебный следователь Воловцов.
— Не успел поздравить вас с раскрытием дела об одноруком стрелке. Кто бы мог подумать? — вполне искренне подивился Панфилов. — Человек с одной рукой и при этом отменный стрелок, а еще и жестокий убийца… Каков злодей!
— Все так, — согласился Иван Федорович. — У меня в голове тоже это поначалу не укладывалось.
— Говорят, вы сильно рисковали, когда арестовывали его, — с уважением посмотрел на судебного следователя по особо важным делам полицеймейстер Панфилов. — Ведь все могло закончиться в высшей степени печально.
— Это очень большое преувеличение, — улыбнулся Воловцов. — Если и рисковал, то совсем немного. Полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин сработали профессионально, так что мне волноваться за свою жизнь, имея за спиной таких опытных и квалифицированных помощников, не стоило. Отдельное вам спасибо за них!
— Ну что вы… Не умаляйте своих заслуг, — изрек Павел Борисович. — А то у нас ведь как часто бывает? — пытливо посмотрел на гостя полицеймейстер Панфилов. — Сделает человек путное дело на алтын, а заслуги свои раздует до рубля! И все его, стало быть, сильно уважают и всячески почитают. А о человеке, действительно заслужившем почет и уважение, если он об этом не кричит на каждом углу, никто, почитай, и не ведает… Итак: вас привело ко мне какое-то важное дело? Излагайте, Иван Федорович, я весь внимание.
— У меня просьба к вам вот какого характера, господин полицеймейстер, — ответил судебный следователь Воловцов.
— Слушаю вас со всем тщанием, — сказал Панфилов.
— Надобно во все полицейские части и участки города как можно скорее разослать распоряжения от вашего лица о том, что в розыск объявляется мужчина лет тридцати или около того с годовалым или немного старше мальчиком на руках. Чтобы околоточные надзиратели, городовые и прочие полицейские чины предприняли все меры к розыску этого человека, а при необходимости и к его немедленному задержанию.
Произнеся эти несколько фраз, Иван Федорович посмотрел на полицеймейстера Панфилова, ожидая его ответа. И Павел Борисович с ответом не замедлил:
— Считайте, что я такое распоряжение уже отдал, — твердо произнес он.
— Благодарю вас, — с нотками удовлетворения в голосе промолвил судебный следователь.
— Скажите, Иван Федорович, это мое распоряжение как-то касается расследования преступления на улице Жуковка, что в Адмиралтейской слободе? — поинтересовался полицеймейстер Панфилов, и его серо-голубые глаза чуть прищурились. Кто хорошо знал Павла Борисовича, то сказал бы, что Панфилов в сей момент видит собеседника насквозь (возможно, что так оно и было в действительности).
— Именно так, — ответил судебный следователь Воловцов, прекрасно понимая, отчего глава городской полиции задал этот вопрос. Иван Федорович и сам не преминул бы задать подобный вопрос, будь он на месте полицеймейстера Панфилова…
— А разве преступник не сыскан вами и не арестован? — продолжал все так же ясно и с легким прищуром смотреть на Ивана Федоровича полицеймейстер Панфилов.
— Теперь я крепко сомневаюсь, что задержанный нами учитель арифметики Тимофей Боборыкин и есть тот самый преступник, — с секундным замешательством произнес Воловцов.
— Значит, сомнения все-таки имеются, — почти без всякой вопросительной интонации промолвил полицеймейстер Панфилов.
— Имеются, — кивнул Иван Федорович. — Потому-то я и пришел к вам просить помощи.
— Как я вам уже сказал, считайте, ваша просьба исполнена, — заверил судебного следователя Павел Борисович.
Побеседовав еще малость о разном, Иван Федорович и Павел Борисович расстались, весьма довольные друг другом.
Очевидно, просьба судебного следователя Воловцова была исполнена полицеймейстером Панфиловым тотчас после его ухода. Поскольку уже через час в городские полицейские части стали приводить задержанных мужчин. К вечеру их набралось полторы дюжины. Отпустили их после того, когда подошедшие родственники подтвердили их отцовство. А вот с тремя оставшимися пришлось немного повозиться…
Первым был двадцативосьмилетний крестьянин из деревни Лягушкино Полянской волости Спасского уезда Казанской губернии Кузьма Филиппович Коковцев. Проживал он в Пороховой слободе и возвращался вместе с полуторагодовалым сыном от своей матери, имеющей дом в слободе Ягодной. Несмотря на внятные и убедительные объяснения, кто он, откуда идет и куда, да что за ребенок вместе с ним, он был задержан бдительным городовым Никишкиным и препровожден в Шестую полицейскую часть города. Допрашивал Коковцева сам пристав полицейской части Васильев. Увы, на момент совершения преступления в доме Эмилюка на улице Жуковка у Кузьмы Коковцева имелось твердое алиби — в городе он отсутствовал: ездил в деревню проведать девяностовосьмилетнюю бабку, свалившуюся с печи и сломавшую ногу аж в двух местах. Его отсутствие в Казани на момент преступления подтверждалось несколькими свидетельскими показаниями. Конечно, Кузьма Филиппович был отпущен, и ему принес извинения сам пристав Васильев.
— Да ладно, — отмахнулся от извинений Кузьма Коковцев (ему было неловко, что сам их высокоблагородие господин коллежский асессор[8] извиняется перед ним). — Нешто мы не понимаем…
Угодил под колесо событий и мещанин Горбоконь Конон Ананьевич. Этот господин вышел из квартиры на улицу прогуляться с ребенком в возрасте без месяца полутора лет, подышать свежим воздухом, а заодно исполнить одно небольшое, но неотложное дельце. Переходя через глубокую лужу, он взял ребенка под мышку, дабы тот не замочил ножки, и тут нос к носу столкнулся с неусыпным городовым:
— Это вы куда ребятенка несете, позвольте вас спросить?
— Моцион совершаем, — ответил мужчина по фамилии Горбоконь. И, немного подумав, выказал свою природную смелость и независимость гражданских взглядов, сказав следующую весомую фразу: — А что, нельзя?
— С ребенком под мышкой? — пропустил последнюю реплику мимо ушей городовой. — Он, вообще, ваш?
— А то чей же? — удивился мужчина.
— Кто же это детей под мышкой-то носит? Может, вы его украли, — высказал решительное предположение городовой, подозрительно глянув на мужчину.
— Это с какой такой целью я его украл? — с вызовом спросил мужчина, вскинув подбородок.
— К примеру, чтобы цыганам продать, — высказал предположение городовой и почти вплотную приблизился к явно подозрительному мужчине.
— Да что вы такое говорите! — выказал явное возмущение Конон Ананьевич и опустил ребенка на землю. — Как же я могу собственного ребенка украсть? Да еще для продажи каким-то там цыганам?!
А ребенок, опущенный родителем на землю, почувствовав желанную свободу, припустил прочь от батяни, неловко перебирая ножками, как бегают малые дети. Поспешил, так сказать, куда глаза глядят! Что опять же для детей не такая уж и редкость.
— А что это он от вас тикает, если вы его родной папаша? — еще более подозрительно посмотрел на мужчину городовой и еще ближе придвинулся к мужчине.
— Коля! Коля! — позвал Горбоконь ребенка, чем лишь усилил подозрения городового:
— Ага, Коля, стало быть, — изрек полицейский и взял Конона Ананьевича под руку. — А ну-ка, давайте-ка прогуляемся до участка…
— Но позвольте, — стал отстраняться от городового Горбоконь, пытаясь высвободить руку.
— Не позволю, — ответил полицейский и еще сильнее сжал руку подозрительному мужчине. — В каталажке тебе будет многое позволено!
Когда муж с ребенком не вернулись в положенное время домой, женщина по фамилии Горбоконь, выждав еще около часу, отправилась в ближайший полицейский участок. И, конечно же, обнаружила своего благоверного с дитятей — а это для женщины было явной неожиданностью, — выходящего с кислой физиономией из комнаты для допросов. Через несколько минут объяснений и предъявления приставу полицейского участка метрического свидетельства о рождении сына, семья Горбоконей была отпущена восвояси.
Третий, кто отнюдь не добровольно посетил один из полицейских участков города, был тридцатидвухлетний слесарь механической мастерской инженера Пичугина Мережко Игнатий Осипович. Он вез своего полуторагодовалого Васеньку на салазках и заметно торопился.
Чем он привлек внимание городового? Да вроде бы мелочью: салазки слишком громко и раздражающе шкыркали полозьями по оттаявшим проплешинам, где отсутствовали снег и лед. И, конечно же, сам ребенок, который, еще не умея говорить, время от времени кричал что-то нечленораздельное и бестолково махал руками. Со стороны могло показаться, что мальчонка взывает к справедливости.
Городовой Шагиахметов, проявляя осмотрительность, попросил мужчину остановиться и поинтересовался, как зовут ребенка.
— Василий, — не без гордости ответил Игнатий Осипович, пахнув в лицо городового водочным духом.
— А может, мальчика все-таки зовут Коля? — недобро глянул на слесаря городовой Шагиахметов.
— Нет. Его зовут Вася, — повторил имя сына Мережко, еще гуще пыхнув в лицо городового горячительными парами. — Хотя, с другой стороны… Коля тоже хорошо! Государя ведь нашего Николаем зовут.
— Вы выпивши, — констатировал полицейский и осуждающе покачал головой.
— И что с того? — с вызовом посмотрел на него слесарь механической мастерской. — После трудового дня имею право принять чекушку.
— Было бы ничего, если бы вы шли с маленьким ребенком трезвым, — заявил городовой. — А так вы выпивши…
— И что? — снова последовал тот же вопрос, теперь уже явно задевший своим тоном городового Шагиахметова.
— А вот чего! Давайте-ка пройдем в участок, — отрезал он.
— Для чего? — Слесарь уже зло посмотрел на полицейского, поскольку в участке вряд ли подадут хмельного, а добавить могут только тумаков. А вот отведать чарочку клюквенной настойки так хотелось!
— Проверим, кто ты таков есть, — жестко ответил городовой Шагиахметов и крепко взял слесаря Мережко за руку.
— А тебе какая разница, кто я таков? — продолжил беседу в неуважительном тоне слесарь Мережко. — Вон мужик идет, — указал Игнатий Осипович на мужчину в драповом пальто с поднятым воротником. — Тебе очень важно знать, кто он такой?
Но городовой даже не глянул на указываемого слесарем гражданина. Похоже, ему было абсолютно не важно, кто он. Его интересовал только подвыпивший Игнатий Мережко с ребенком.
Взяв под руку мужчину, Шагиахметов отвел его в полицейский участок, где Игнатий Осипович просидел более часа. Покуда кого-то ожидали, когда он явится в участок; покуда опрашивали-допрашивали, сверля слесаря недоверчивыми взглядами, покуда проверяли ответы Игнатия Осиповича, время-то и прошло. Потом, когда выяснилось, что Игнатий Мережко ребенка не похищал и Васечка — его кровный и законнорожденный сын, отпустили с миром. Без извинений. Наказав не выпивать более, когда находится с малым дитем, во избежание могущих случиться неприятностей. А ребенка торжественно передали его супруге.
Возрадовавшись обрушившейся на него свободе, слесарь механической мастерской, пообещав, что выпивать, когда рядом малое дите, никогда больше не будет, тотчас поспешил в чайную, где заказал себе ту самую чарку настойки, что уже давно требовала его мятежная безудержная душа. Опрокинув ее и по-доброму крякнув, Мережко сунул в рот конфетку-леденец в качестве закуски и удовлетворенный потопал домой. Там ждали его наваристый борщец, краюха свежеиспеченного ржаного хлеба и жаренная на сале картошечка, натурально тающая во рту.
Что же касается мужчин с детьми, то таковые в поле зрения городовых еще попадали, и не раз. Да все это было не то, и после недолгих разбирательств все они были отпущены в родные пределы. Колька же Шиманов пропал бесследно, и где искать его, было совершенно неведомо…