Герка Жгутов, коего фартовые[9] дружки-приятели прозывали Жгутом, три года и четыре месяца просидевший в общей камере губернской тюрьмы, вернулся в город и решил начать новую жизнь.

— Я таперича ни-ни, — уверял он свою мать, когда разговор заходил о его прежних противозаконных занятиях. И действительно, он не ввязывался ни в какие сомнительные мероприятия, несмотря на настойчивые приглашения фартовых, и вел себя вполне законопослушно.

Конечно, выпивал, когда карман вдруг оттягивали незапланированные гривенники. Так дело это житейское. Да и кто без греха?

Устроился на работу в одну промысловую артель: валили лес, корчевали пни, заготавливали дрова, смолокурили, гнали деготь. И хоть работы были сезонными, деньги зарабатывали неплохие, во всяком случае, их хватало не только на безбедное житие, а еще оставалось, чтобы косыночку купить понравившейся девице, а вечерами чарку-другую опрокинуть вместе с приятелями.

На второй год воли познакомился Гера с одной барышней из местных мещан по имени-фамилии Алевтина Филимоновна Малова. Пару месяцев встречались, потом — а чего вола за хвост тянуть! — поженились и стали снимать домик на Поперечно-Горшечной улице, что в двух кварталах от Александровского сада. Жили неплохо — как все и даже малость получше. Бывало, даже прогуливались под ручку в этом самом Александровском саду, говоря друг другу разные приятности и попеременно угощаясь конфетками из коробочки с надписью «Ландринъ».

Пришло время — на общую радость, народили ребенка-мальчика и назвали его Василием. В начале марта 1904 года Вася — ему уже исполнился год — неожиданно и остро заболел: поднялась высокая температура, на лице образовалась пятнистая сыпь, распространившаяся по всему телу, мучил тяжелый беспрерывный кашель. Врачи диагностировали инфекционное заболевание — корь. Болезнь коварная, чревата многими неприятностями, вплоть до самых тяжких осложнений. Неожиданно для врачей болезнь развивалась стремительно: сначала произошло воспаление мозга, которое привело к параличу, а потом и к смерти малыша.

Случившееся стало ужасным потрясением для Герасима и Алевтины Жгутовых, коего они не пожелали бы испытать и своим врагам. Жгут две недели беспробудно пил горькую, стараясь забыться от постигшего его горя, а его супруга целыми днями безостановочно лила слезы. Да и чем заливать столь непереносимую утрату, как не водкою и слезами…

Под крепким подпитием или со страшного похмелья Герасим Жгутов повелся на уговоры своего бывшего поддужного[10] Веньки Грома ограбить богатую хату. Без особых приготовлений, больше действуя наудачу, они вдвоем поздним вечером стопорнули[11] квартиру купчихи Мухаметзяновой, когда ее не было дома, и взяли едва ли не доверху наполненный саквояж (на дело они пошли с докторским саквояжем, разыгрывая для видимости лекаря и его подручного) деньгами и красного товару[12]. Поделив добычу поровну, пожали друг другу руки и разошлись каждый в свою сторону до следующего раза. Когда именно он случится, да и случится ли вообще, не ведали: награбленного должно было хватить надолго, ежели тратить его по уму и бездумно не шиковать.

Жгут свою долю понес барыге[13]. Дементий — так звали скупщика — дал за товар не всю сумму, согласился только лишь на четвертую часть, пообещав полностью рассчитаться через два дня. Сославшись на то, что нужной суммы покуда нету и потребуется время, чтобы ее собрать. А на следующий день ранним утром Дементий встретился на конспиративной квартире со своим куратором, полицейским надзирателем Георгием Ступиным.

— Что у вас там нового? — по-деловому поинтересовался Ступин.

— Ваше благородие, Герка Жгут ко мне вчера заглянул…

— И что там у него? Да не тяни ты! Давай без волокиты!

— Брюлики он принес мне на продажу… А эти вещички из того списка будут, что вы мне пару дней назад дали. Гляньте!

Скупщик положил на стол шесть золотых предметов: два колечка и один перстень, а еще сережки с гранатами и колье с изумрудами.

Георгий Ступин, повертев в пальцах каждое украшение, признал в них драгоценности, похищенные из дома купчихи Мухаметзяновой.

— А ты молодец, Дементий, — скупо произнес полицейский надзиратель.

— Стараюсь, ваше благородие! Тут вот еще какое дело… Вы обещали моему племяннику помочь, сейчас он в полицейском участке сидит. Грех-то у него совсем небольшой. Пьяный был, побил одного мастерового. Может, отпустите?

Положив украшение в полотняный мешочек и затянув на горловине веревку, Георгий Ступин неодобрительно хмыкнул:

— Ничего себе грех небольшой… Да он мастеровому челюсть сломал! Ладно, посмотрю, что можно сделать.

— Благодарствую, ваше благородие!

— Ступай… А я за тобой минут через пять выйду. И только не верти башкой во все стороны! Не привлекай к себе внимание. Народ у нас не дурной, сразу поймет, куда ты захаживаешь!

Взяв со стола шапку, Дементий вышел за дверь. Выждав некоторое время, квартиру покинул и Георгий Ступин.

* * *

Основания для обыска было более чем достаточно. Дожидаться следующего дня полицейский надзиратель Ступин не стал, взял у судебного следователя постановление о проведении обыска в квартире Герасима Жгутова и уже через два часа нагрянул на квартиру Жгута с обыском.

Денежки, полученные от барыги Дементия, отыскались. И еще нашли весьма приметную золотую брошку с розовым камушком, очевидно, предназначенную для супруги Алевтины. Брошь была спрятана Жгутом меж стеной и плинтусом и дожидалась своего часу, когда она будет подарена супруге в день ее ангела. Найденная брошь также фигурировала в списке похищенных у купчихи Мухаметзяновой ювелирных драгоценностей.

Герасим Жгутов, под присмотром городового сидя на стуле, уныло наблюдал, как трое дюжих полицейских проводили обыск. И когда отыскалась брошь, полицейский надзиратель Ступин сурово поинтересовался:

— Эту брошь ты тоже у купчихи Мухаметзяновой взял?

Запираться Герасим не стал, отвечал как есть:

— У нее. Бес попутал… Уж больно эта вещица мне понравилась. Хотел жене подарок сделать. Да, видно, не судьба.

Отрицать очевидное было глупо. У фараонов[14] уже имеются улики и доказательства в полной мере. А против них не попрешь. Так чего же усугублять свое положение? Фараоны и без его признаний обойдутся, равно как и суд, который припечатает срок на всю катушку.

— Значит, стало быть, ты квартиру купчихи обнес? — уточнил полицейский надзиратель.

— Стало быть, я.

— Кто с тобой был?

— А никого! — с некоторым вызовом ответил Герка Жгут. — Я эту купчиху давно уже заприметил. Вся такая разряженная ходит… Что ни день, все новые обновы и украшения все время разные. Вот я и подумал, почему бы к ней не наведаться, когда ее не будет дома. Вот мне и повезло, хороший товар взял!

— Так ли уж и повезло? — скривился полицейский надзиратель Ступин. — Ведь на каторгу же пойдешь, дурень! Еще неизвестно, вернешься ли… А у тебя жинка молодая да дите малое, — посмотрел он в угол, где сидела молодая женщина с годовалым ребенком на руках. — Как они теперь без тебя справляться будут?

— Ничего, как-нибудь справятся, — уныло отвечал Герасим. — Мир не без добрых людей, помогут!

— Сколько драгоценностей взял у купчихи?

— Дак разве я считал? — хмыкнул Герка Жгутов. — Это ваше дело считать, а мне без надобности. Взял деньжат, что были, да еще вот пару полных горстей красного товару прихватил. Надолго бы хватило… Эта купчика охочая до веснушных[15] цацек да разного рода сверкальцев[16]. Деньжат на их приобретение не жалела.

Протокол обыска заполнял совсем молодой полицейский, полгода назад отслуживший срочную. Разместившись за столом, он старательно, опасаясь допустить промашку, описывал награбленные ценности.

— Как же вы так мужа-то проглядели, сударыня? — с укором обратился полицейский надзиратель Ступин к хозяйке. — Одной вам теперь придется мыкаться? — И уже строже, буквально буравя молодую женщину взглядом, спросил: — А может, вы сами с ним в деле? Подсказали ему, где хороший товар можно взять?

— Да что вы такое говорите! — яростно запротестовала Алевтина. — Если бы я только знала! Ведь хорошо же жили, честно. Скандалов никаких не было. Живи да радуйся! Муж в промысловой артели работал, хорошие деньги в дом приносил, не нуждались ни в чем.

— Прямо-таки ангел? — усмехнулся Ступин. — И что, даже не выпивал?

— Случалось, конечно… Но он не запойный. А ежели и выпивал, так только с хорошей получки и не шибко. Так что пожаловаться на притеснения какие-то или на его неподобающее поведение не могу, ибо ничего подобного не происходило.

— И вы даже не знали, что он воровать начал? — недоверчиво поинтересовался полицейский.

— Так откуда же мне знать? — Ребенок захныкал, но мать аккуратно покачала его на руках, что-то приговаривая, и он вновь заснул. — Не ведала ни сном ни духом. И ежели бы сказал кто, что Герка за старое взялся, так ни за что бы не поверила.

Сказанное походило на правду. Но поведение женщины Георгия Ивановича продолжало настораживать: она старалась избегать его взгляда, не сразу отвечала на вопросы, выглядела заметно рассеянной. У Ступина даже создалось впечатление, что она думала о чем-то более важном, нежели об обыске, происходящем в ее квартире.

Георгий Иванович подошел к ней поближе, и взгляд его вдруг упал на ребенка. И тут ему вспомнилась фотографическая карточка годовалого Коленьки, что была обнаружена при обыске квартиры Шимановых. Ребенок, что держала на руках Алевтина Жгутова, один в один походил на этого самого Колю с карточки из спальни Шимановых. А может, это он сам и есть? Похищенный Коля Шиманов? Говорил же Ферапонт Громыхайло, что мальчонку скорее всего где-нибудь на квартире прячут или в доме. «Вот ведь какой сметливый, — невольно хмыкнул Ступин, подумав о товарище. — Опять прав оказался этот теленок деревенский! А глянешь на него, так ни за что не скажешь, что голова у него как у министра соображает!»

— А ребеночка вашего как зовут? — осторожно обратился к Алевтине полицейский надзиратель.

— Васечка, — выдохнула женщина, как если бы ступила в студеную воду.

— А что же вы так заволновались-то, сударыня? А может, его все-таки зовут Коленька? — с неизбывной язвой в голосе поинтересовался Георгий Ступин, внимательно наблюдая, как женщина поведет себя после этих его слов.

Алевтина как-то судорожно прижала к груди ребенка и отрицательно покачала головой:

— Что вы такое говорите?! Васечка его зовут, он сын мой.

Малые дети частенько бывают похожими друг на друга. Но чтобы сходство выглядело столь поразительным, надлежало ему быть исключительно братом-близнецом…

— Мой, мой Васечка, — твердила Алевтина, все более волнуясь и сильнее прижимая к себе ребенка, укрывая его от взора полицейского надзирателя. — Все забирайте, только Васечку моего не троньте.

— Нам вашего ничего не нужно, мы берем только то, что по закону положено, — строго напомнил полицейский надзиратель Ступин.

«Похоже, что женщина малость не в себе… Что-то здорово тряхнуло хозяюшку, и, похоже, произошло это совсем недавно! С ней надо как-то пообстоятельнее побеседовать. Может, даже в клинику определить», — решил Георгий Ступин, глядя на встревоженную женщину, которая даже на секунду не желала отпускать ребенка.

— А давайте пройдемте с вами в полицейский участок, — решил Георгий Иванович.

— Зачем? Я ведь вам все сказала, — запротестовала женщина.

— Нужно уладить кое-какие формальности, — произнес он как можно терпеливее. — В бумагах судебного следователя нужно расписаться.

* * *

В полицейскую часть забрали обоих Жгутовых. Вернее, всех троих: Герасима, Алевтину и Васечку, которого женщина продолжала держать в руках. Васечка, не умолкая, плакал всю дорогу. В допросной комнате Алевтина перепеленала его в сухие пеленки. Мальчик успокоился, перестал плакать и вскоре уснул. Всем стало очевидно, что он очень похож на пропавшего Коленьку Шиманова.

Скоро в часть прибыл судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов. К этому времени полицейский надзиратель Георгий Ступин выяснил, что у Алевтины и Герасима и правда имелся годовалый ребенок. Мальчик. И звали его Василием. Но он в начале марта, то есть месяц назад, умер от скоротечной инфекционной болезни под названием корь. Посему вопрос, откуда тогда взялся еще один Васечка, оставался покуда неразрешимым.

— Вот, ваше высокоблагородие, гляньте на мальчонку, — указал полицейский надзиратель Георгий Ступин на ребенка в руках Алевтины Жгутовой. — Ничего не находите?

— Нахожу, — ответил судебный следователь Воловцов, достав из кармана фотографическую карточку Коли Шиманова. — Нахожу, что этот мальчик очень похож на пропавшего Колю Шиманова… Если это не он самый и есть, — добавил Иван Федорович.

— Да он это! Он! — заверил судебного следователя по особо важным делам полицейский надзиратель.

Воловцов, соглашаясь, кивнул. Без сомнения, «Васечка» — это и был пропавший Коля Шиманов.

Вывод напрашивался сам собой. Герасим Жгутов, муж Алевтины, попавшийся на сбыте краденых драгоценностей купчихи Мухаметзяновой, и есть тот самый убийца, столь жестоко расправившийся с сестрами Корякиными и едва не убивший мать Коли Шиманова.

Хотя в этом трагическом деле присутствовало много неясностей. И самой неприкрытой бесчеловечности! Неужели, чтобы завладеть ребенком, следовало убить двух человек, а молодую женщину сделать инвалидом? Что же это за дикость такая!

«Если порассуждать, как это могло примерно произойти? — призадумался Воловцов. — Герасим Жгутов вошел в дом Шимановых и попытался вынести годовалого ребенка. Мать дитяти бросилась на него, чтобы защитить сына от похитителя, а тот попытался ее убить. Но почему тогда он убил сестер Корякиных? Они-то тут при чем? Хотел избавиться от возможных свидетелей? Выходит, что похищением Коли он хотел восполнить утрату сына и таким образом хоть как-то утешить свою жену. Что у него, собственно, и получилось: Алевтина быстро прикипела к чужому ребенку и стала считать его своим. Это видно с первого взгляда… В Коле Шиманове женщина видела своего умершего от болезни Васечку. К тому же дети и правда похожи. Вон она как: “Все забирайте, только Васечку моего не трогайте…” Да, скорее всего, так оно и есть: Герка Жгут похитил Колю для жены. Видно, сдали у него нервы… Сам не в себе был! Каково мужику видеть свою супругу, целым днями льющую слезы по умершему ребенку? Тут и черствое сердце не выдержит. Вот Жгутов и нашел выход… И если Герасим Жгутов похож на Зиновия Шиманова, он и является убийцей несовершеннолетних девочек. Надо будет показать Жгутова учителю Тимофею Боборыкину. Складывается так, что именно его он видел в тот злополучный вечер, когда случилась трагедия на улице Жуковка. А покуда следует провести допрос четы Жгутовых. Сначала Герасима, а потом и Алевтины…»

— Увидите Жгутова в камеру, — распорядился Воловцов. — Предчувствую интересную беседу.

— А с женщиной как поступить? — недоуменно спросил Ступин.

— Пусть домой пока идет. Ребенка покормить нужно. А еще устал он. — И заметив неудовольствие в глазах полицейского надзирателя, повысил голос: — А потом еще зима на дворе! Не держать же ее, бедную, с ребенком на руках в камере! Что мы, злодеи, что ли, какие-то?