Ответ на запрос из Козьмодемьянска пришел быстро. В нем говорилось, что Зиновий Шиманов уже три недели, как находится под следствием за мошеннические действия и составление подложных документов при оформлении сделок с оптовыми покупателями чая и сахара. И что находится он в следственном отделении козьмодемьянского острога вместе с иными преступными элементами.
Судебный следователь по особо важным делам Воловцов, выражая неодобрение, покачал головой. Вот он, этот розыск! По всей России разослали ориентировки, а в крошечный городишко, отстоявший от Казани всего-то на двести верст, позабыли! Прямо скажем — непорядок!
Это известие было печальным и одновременно важным для ведения следственного дела по преступлению, совершенному на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.
Печальным было то, что бывший урядник полиции оказался явным мошенником, использующим подложные документы, что усугубляло его вину, поскольку он более других знал, что его действия противузаконны. Факт же того, что Зиновий Шиманов «отдыхает» в следственном отделении тюрьмы, снимало с него все подозрения в двойном убийстве несовершеннолетних и нанесении тяжких увечий супруге.
Тогда кто же в таком случае сотворил все эти ужасные злодеяния в доме Эмилюка по улице Жуковка? Кто тот человек, столь безжалостно убивший ни в чем не повинных детей — двух девочек Оксану и Юлию четырнадцати и двенадцати лет? Можно ли после совершенного назвать его человеком? И как земля его носит после содеянного?
Но тогда кого, столь похожего на Зиновия Шиманова, увидел учитель арифметики Боборыкин? И вообще, не является ли это его «видение» плодом фантазии или специально продуманным хитрым маневром, чтобы пустить следствие по ложному пути? Если это действительно так, то зачем ему это нужно? И каковы настоящие причины для того, чтобы оболгать невиновного человека?
Побеседовать с господином Боборыкиным надлежало как можно скорее…
Тимофей Игнатьевич Боборыкин проживал в собственном доме, доставшемся ему от отца, Игнатия Афанасьевича Боборыкина, убитого в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Погиб Игнатий Афанасьевич в сражении под Плевной, имея чин бомбардира-наводчика, равный ефрейтору в пехоте. В той же дальней стороне он и был похоронен в общей могиле вместе с другими героями сразу же после боя и с воинскими почестями: священник совершил чин отпевания, над свежей могилой прозвучал ружейный салют, а потом ратники совершили молитву «на всех». Над захоронением установили крест с надписью: «Здесь покоятся воины, павшие за освобождение Болгарии».
Малолетний Тимоша остался проживать один с матерью, что в те времена было нередко, и многие мальцы росли без пригляда отцов, частенько выбирая в жизни скользкую дорожку.
Пенсиона, получаемого за погибшего на поле битвы отца, а это всего-то три рубля, на житье, конечно же, не хватало, и Маргарита Степановна Боборыкина была вынуждена работать посудомойкой в известном в городе трактире Меркулова. Платили в трактире не шибко, однако вместе с пенсионом за погибшего отца у нее получилось вырастить сына, выучить его, поднять на ноги. И когда он начал работать учителем арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы, Маргарита Боборыкина тихо и незаметно отдала богу душу, вероятно, посчитав свою миссию в этой жизни полностью выполненной, в чем с ней нельзя не согласиться. Такова была участь многих матерей, растивших сыновей без отцов. На момент прихода к ее сыну судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова Тимофей Игнатьевич продолжал учительствовать в земском начальном училище и проживал в родительском доме, ставшем уже его собственностью, ведя при этом одинокий образ жизни вечного холостяка, что, похоже, его вполне устраивало.
Вторая Екатерининская улица шла поперек улицы Жуковка, и дом Боборыкиных стоял почти на самом углу, неподалеку от дома приват-доцента Эмилюка, где проживали семьи Шимановых и Корякиных. Конечно, Тимофей Игнатьевич хорошо знал обе семьи и, как всякий сосед, несомненно, мог отличить Зиновия Шиманова от какого-либо другого мужчины.
Иван Федорович вместе с сопровождавшим его городовым доехал в открытом экипаже до нужного ему места и, наказав вознице, чтобы непременно его дождался, постучал в закрытую дверь. Когда к ним навстречу вышел хозяин дома Тимофей Игнатьевич Боборыкин, судебный следовать представился:
— Я судебный следователь по важнейшим делам Иван Федорович Воловцов… Разрешите задать мне вам несколько вопросов по делу об убийстве сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения тяжких телесных увечий Эльвире Шимановой.
— Но меня уже опрашивали, — удивленно произнес учитель математики. — Я рассказал все, что знал.
Дружески улыбнувшись, Воловцов произнес:
— Я в курсе. Но теперь дело передали мне, и я должен во всем разобраться. Давайте пройдем в дом и там поговорим.
Пожав плечами, Тимофей Игнатьевич отозвался:
— Если вы считаете нужным… Вот только у меня не прибрано, гостей я сегодня никак не ожидал. Давайте поговорим на кухне.
— Где вам будет угодно. Мы не привередливые.
— Тогда милости прошу вас. — Боборыкин гостеприимно распахнул входную дверь.
На заданные вопросы учитель арифметики отвечал примерно так же, как до этого давал показания судебному следователю Глушко. Говорил твердо, без запинок, в своих словах сомнений не допускал и был весьма убедителен. Да, он действительно видел, как в районе пяти часов пополудни с улицы Жуковка на Вторую Екатерининскую улицу, где он, Боборыкин, аккурат и проживает, свернул мужчина с ребенком на руках, закутанным в одеяло. По всему, мужчина направлялся в сторону Кузнечной улицы.
Все было именно так, как записано в следственном деле. Иван Федорович сдаваться не собирался и, устроившись за столом, записывал показания свидетеля. Раз за разом продолжал задавать вопросы, пытаясь выявить нечто новое, что не вошло в протокол допроса.
— Расскажите мне, пожалуйста, момент, как вы догадались, что это все-таки был ребенок, а не полено. Если можно, поподробнее.
Учитель арифметики вздохнул и продолжил:
— Мужчина торопился, был взбудоражен, неловко ступил и, поскользнувшись, упал, выронив ребенка. Тот заплакал. Именно так я понял, что мужчина нес в одеяле ребенка, а не какое-нибудь там… полено. Не отряхиваясь и не пытаясь успокоить плачущего ребенка, — продолжил Тимофей Игнатьевич, — мужчина поднялся, взял ребенка и поспешил дальше…
— А какого цвета было одеяло?
Иван Воловцов предполагал, что Тимофей Игнатьевич призадумается малость, как это случается с человеком, припоминавшим нечто далекое, но свидетель ответил уверенно, нисколько не сомневаясь, словно перед глазами у него всплыла картинка происходящего.
— Синее одеяло было, это я хорошо помню. У меня примерно такое же, может, посветлее чуток, да и побольше!
— А откуда вы взяли, что этим мужчиной являлся Зиновий Шиманов, а не кто-нибудь другой? — неожиданно задал вопрос судебный следователь, после чего уперся пытливым взглядом в глаза допрашиваемого.
— Как откуда? — в свою очередь уставился на него выпуклыми глазами учитель арифметики. — Это он самый и был, Шиманов. Я его хорошо знаю и обознаться никак не мог.
— По каким именно признакам вы определили, что это именно он? — внимательно смотрел на Боборыкина Иван Федорович.
— По разным, — прозвучал ответ.
— А точнее не могли бы вы назвать? — не сводил взора с учителя арифметики судебный следователь по особо важным делам.
— Ну, одежда, скажем… Ведь здоровались мы… Иной раз даже разговаривали. Лицо его хорошо знаю, походку изучил. Он это был, он! Никакого сомнения, — вполне убедительно произнес Тимофей Игнатьевич и мотнул головой. Мол, коли нет ему веры, зачем задавать вопросы?
— Хорошо, — дописал показания Боборыкина в протокол допроса Иван Федорович и протянул его допрашиваемому: — Прочтите и поставьте внизу свою подпись.
Дальше произошло следующее, малозначительное на первый взгляд обстоятельство, которое, однако, заметил Иван Федорович. Когда судебный следователь Воловцов протянул бумагу Боборыкину, тот, сильно сощурившись, так близко поднес ее к глазам, что едва не коснулся носом ее поверхности. Ивану Федоровичу стало ясно: учитель арифметики близорук и ни черта не видит без очков! Тогда как в таком случае он сумел разглядеть, да еще с дальнего расстояния, что с ребенком в вечер убийства был именно его сосед Зиновий Шиманов? И если Шиманов под следствием в городе Козьмодемьянске, находящемся от Казани за двести с лишним верст, почему Боборыкин назвал именно его? Уж не от себя ли учитель арифметики таким образом — а почему бы и нет? — отводит подозрение?
— А где ваши очки? — задал вопрос судебный следователь и в ожидании ответа невольно заметно напрягся, поскольку минутою ранее вспомнил описание места преступления и одну весьма существенную деталь: в спальне Корякиных в луже крови лежало не только орудие убийства — утюг, но и сломанные очки…
— Да потерял где-то, — последовал ответ. — Никак не могу вспомнить, где именно!
— А не припомните ли, когда вы их потеряли? — мягко и будто бы ненароком поинтересовался Иван Федорович.
— Дня два или три дня назад, — неуверенно ответил Боборыкин. — Может, четыре… Я точно уж и не помню.
«Да уж, конечно, “ не помню”… — Судебный следователь по особо важным делам внутренне усмехнулся. — А не те ли это самые очки, утерянные учителем арифметики, были обнаружены в спальне Шимановых в лужице крови рядом с окровавленным утюгом, каковым убийца Оксаны и Юлии до этого избивал Эльвиру Максимовну? — подумалось Ивану Федоровичу, и он снова внимательно посмотрел на своего собеседника. — Если это его очки (ну, а чьи еще?), стало быть, либо он и есть убийца, либо это его принял за любовника своей жены Зиновий Шиманов и так разозлился, что начал убивать».
Так или иначе, Тимофей Игнатьевич Боборыкин, скорее всего, был в день убийства сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения увечий Эльвире Шимановой в их доме. И его непременно следовало задержать.
Иван Федорович посмотрел на городового, скучающего на соседнем стуле, и поинтересовался:
— Вы там не маетесь, милейший?
— Никак нет, ваше высокоблагородие, — подобострастно ответил полицейский. — Служба!
— Ну тогда возьмите под стражу Тимофея Игнатьевича Боборыкина, подозреваемого в убийстве сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения увечий Эльвире Шимановой. Мы вместе сопроводим его в городское полицейское управление, — распорядился судебный следователь. — Надеюсь, вам не претит наше общество? — посмотрел он учителя арифметики.
— Позвольте, за что! — вскочил со своего место Боборыкин. — Я ведь ничего не делал!
— Это мы и хотим выяснить. Если вы никак не причастны к этому злодейству, то вам не стоит беспокоиться.
— С кандалами его или без них? — по-деловому уточнил городовой.
— Можно и без кандалов, — разрешил Иван Федорович.
— А он не сбежит?
Посмотрев на побелевшего Боборыкина, Иван Федорович произнес:
— Тимофей Игнатьевич интеллигентный человек, чего же ему бегать от страж правопорядка? Так ведь?
— Так-то оно так, — нехотя согласился полицейский, но перечить судебному следователю по важнейшим делам не отважился.
Загрузились в открытый экипаж, терпеливо ожидавший их на улице: приунывшего Боборыкина посадили в середине между полицейским и следователем. После чего Иван Федорович дружелюбно поторопил кучера:
— В городское полицейское управление, голубчик.
Возница усердно взмахнул поводьями, и экипаж, отзываясь резиновыми колесами на каждую колдобину, заколесил к центру города.
За время недолгой дороги Тимофей Игнатьевич в которой раз задавал Воловцову один и тот же вопрос:
— За что же вы меня арестовали?
Иван Федорович, набравшись терпения, отмалчивался и с интересом посматривал по сторонам; наконец, не выдержав, дал исчерпывающий ответ:
— Ну что же вы, как Фома неверующий?.. Чего так разволновались? Мы вас не арестовали, а только задержали. Вот выясним все про ваше участие или неучастие в преступлениях, случившихся несколько дней назад в доме приват-доцента Эмилюка, и отпустим на все четыре стороны… Или наоборот, — немного подумав, добавил Иван Федорович.
— Так за что же «наоборот»? — продолжал допытываться учитель арифметики Тимофей Боборыкин.
— Арестовать!
Похоже, он и вправду не понимал, за что его могут не просто задержать, а арестовать и запереть в камере при полицейском управлении. А может, Тимофей Игнатьевич просто хорошо играл принятую на себя роль эдакого законопослушного обывателя, совершенно не понимающего, в чем он провинился перед законом и что такого нарушил? Может, его нарушение в том, что он утерял где-то свои очки? Так за это в камеры не сажают. Ежели сажать граждан за всякие утери ключей, сумочек, зонтиков или очков, то камер по всей России на всех попросту не хватит… Впрочем, среди злодеев и убийц неплохих актеров было много, Иван Федорович на них нагляделся, некоторые из них самого Ивана Михайловича Москвина[7] могут за пояс заткнуть! Так что на мякине его было не провести…
Добрались до полицейского участка и тотчас сопроводили подозреваемого Боборыкина в кабинет Воловцова и усадили на закрепленный стул под присмотром городового. В кабинете после завершения последнего дела об одноруком стрелке-снайпере, убившего в Нижнем Новгороде четырех людей и еще столько же в Казани, включая местного вице-губернатора, ничего не изменилось. Вот только сейф пополнился важной уликой уже по новому делу.
Иван Федорович подошел к несгораемому шкафу, открыл его длинным латунным ключом и, взяв с полки поломанные очки, найденные в спальне рядом с истерзанной Эльвирой Шимановой, показал их Тимофею Игнатьевичу.
— Это ваши очки? — спросил Иван Федорович, стараясь примечать любые изменения мимики, происходящие на лице подозреваемого.
Тимофей Игнатьевич взял очки, его лицо ничего, кроме удивления, не выражало.
— А это что на них, кровь, что ли? — поинтересовался он.
— Вы признаете, что это ваши очки? — не счел нужным отвечать на вопрос Боборыкина судебный следователь Воловцов.
— Мои, — соглашаясь, кивнул Тимофей Игнатьевич, чем сильно удивил Ивана Федоровича. — Где вы их отыскали, я весь дом обшарил! Думал, что уже навсегда с ними распрощался.
— И вы не помните, где вы их потеряли, — без малейшего намека на вопрос произнес Воловцов.
— Не помню, — последовал ответ, как показалось судебному следователю по особо важным делам, не очень-то и уверенный.
— Вы спрашивали про кровь, — после недолгого молчания решил проверить слова учителя арифметики Иван Федорович. — Да, на очках кровь. Мы нашли ваши очки на месте преступления… Вы эти очки признали за свои, верно?
— Верно, — последовал ответ.
Воловцов опять немного помолчал.
— И продолжаете утверждать, что это ваши очки? — пытаясь скрыть нотки удивления в голосе, произнес Иван Федорович.
— Мои, а то чьи же? — Теперь настал черед удивляться настойчивости судебного следователя, задававшего одни и те же вопросы учителю арифметики. — Я что, свои очки, что ли, не узнаю, пусть даже и поломанные? Вот видите, небольшая царапина на стекле? — указал Тимофей Игнатьевич на тонкую, словно волос, царапинку. — Это я как-то сунул без футляра очки в карман. А там лежали ключи… Вот и оцарапал.
Следователь по особо важным делам Воловцов своего удивления уже не скрывал…
Почему Боборыкин так легко признал очки (при этом перепачканные в подсохшей крови) за свои? Ведь запросто мог бы откреститься, ответить, что предъявляемых ему очков он не узнает и что таких, как эти поломанные очки, в городе, очевидно, имеется не одна пара, поскольку сей аксессуар стал в последнее время входить в моду, вытесняя сделавшееся старомодным пенсне, а подслеповатых людей, в особенности среди пожилых, в городе немало! «Почему же именно эти очки должны быть моими?» Во всяком случае, именно так должен был сказать убийца, который хочет уйти от праведного возмездия. Такого ответа и ожидал от Боборыкина судебный следователь Воловцов. Однако задержанный стоял на своем: мои очки, и все тут! И его слова крепко вмешались в логику мышления следователя.
А потом, если это он убийца и похититель ребенка, то зачем ему было нужно с утюгом и ножом набрасываться на женщину и убивать так жестоко двух девочек-подростков? После чего похищать еще и годовалого ребенка с неизвестной целью. Причем если девочек он убил просто ударами утюга, то Эльвиру еще и истыкал не единожды ножом. Тут уже просматривается нечто личное — так полагал судебный следователь, — возможно, ярость и ненависть или что-то похожее на месть. Дескать, на тебе за все! А за что «за все»? С какой стати у слободчанина с другой улицы такое предвзятое отношение к Эльвире Шимановой? И где сейчас находится похищенный годовалый ребенок по имени Коля?
— Уведите его в камеру, — распорядился Иван Федорович. Осознавая, что дальнейшего разговора не получится. Как-то оно все не вязалось…
Обыск, проведенный в квартире учителя Тимофея Боборыкина, ничего не выявил. Никаких следов пребывания в квартире ребенка, пусть и непродолжительное время, обнаружено не было. Где и как искать Колю — было совершенно неведомо. Причину похищения малого дитяти не удалось прояснить даже на малую толику…
Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло захаживал в подвал, где находилась камера для задержанных, махал перед носом учителя арифметики своим пудовыми кулачищем и громогласно требовал:
— Говори, гад, куда ребятенка подевал!!!
Имелись обстоятельства, когда лучше бы ему не попадаться на глаза. Не любил полицейский надзиратель Ферапонт Ильич Громыхайло, когда причиняется вред или боль малым детям и беспомощным старикам. И тем мерзавцам и негодяям, кто мог такое себе позволить, Громыхайло вполне мог выписать смачную оплеуху. Может, и не одну…
Конечно, Боборыкин делал круглые глаза (отчего становились они еще выпуклее и, казалось, вот-вот готовы были выскочить из орбит и шариками покатиться по полу) и отнекивался. Дескать, не ведает, про какого ребятенка идет речь. И уж, конечно, он не крал никакого годовалого дитяти, чего и в мыслях у него никогда не случалось. Да и зачем ему, заядлому холостяку, малое дите? Хлопоты с ним одни! Он и управляться-то с ним не умеет…
— А может, пацаненка цыганам продали? — высказал разумное предположение Ферапонт Громыхайло. — У нас на Суконке пару лет назад произошел подобный случай. Семья одна по фамилии Малявины проживала во Флегонтовом переулке, — начал рассказывать полицейский пристав. — Семь ребятишек у них, отец-инвалид и старая бабка под девяносто лет, парализованная и не ходячая уже. Сама Малявина, жена инвалида, кем только не работала: и портомоей, и посудомойкой, и торговкой на базаре, а все впроголодь они жили, много хуже других. А на Суконке шибко богатых-то и нетути. И вот в тыща девятьсот третьем годе, верно, совсем невмоготу стало. И они своего самого малого пацаненка — году ему еще не исполнилось — цыганам и продали…
— Зачем? — спросил своего товарища Георгий Ступин.
— Чтобы на жалость давить, попрошайку из него сделать. А позже воровать научить, — ответил полицейский Громыхайло резонным тоном, как само собой разумеющееся. — Так у них заведено.
— А у них что, у цыган тех самых, разве своих детей нету, что ли? — задал резонный вопрос Ступин. — По улице целыми толпами шастают, а за ними еще куча детишек бегут — мал мала меньше.
— Есть, конечно, — ответствовал Ферапонт Ильич. — Только вот по традиции цыганской в семье у них непременно должен быть хоть один сын. Я вот знаю семью, где одни девки получились, восемь девиц! А коли одни дочери народились, глава семьи берет на воспитание пацаненка со стороны. Часто просто покупает. И национальность их никакой роли для него не имеет: будь мальчонка русский, татарин или даже еврей.
— Что ж, такой вариант тоже исключать нельзя, — в задумчивости произнес судебный следователь Воловцов. — Только зачем нашему учителю все это? Хлопоты ему действительно ни к чему. Продавать тоже бы не стал… Не голодает, да и зарабатывает неплохо.
В виновности учителя арифметики Тимофея Боборыкина у судебного следователя Ивана Воловцова полной уверенности не имелось. А точнее сказать, не было уверенности вовсе. Не вязалось как-то ужасное деяние, совершенное в доме приват-доцента Эмилюка на улице Жуковка, с обликом и поведением учителя арифметики Боборыкина. Речь совсем не о том, что учитель не может быть преступником… Такое тоже порой происходит, взять хотя бы недавний случай, свершившийся в одной из московских гимназий, где учитель русской словесности Венедикт Износков — мужчина сорока с лишком лет — предпринял попытку насильственного растления гимназистки выпускного класса в возрасте семнадцати лет. Что такое на него нашло, обычно спокойного и рассудительного педагога со стажем в семнадцать лет, — совершенно непонятно. Из уравновешенного преподавателя и доброго наставника он вдруг превратился в крайне возбужденного мужчину, как будто бы в него сам бес вселился! Учитель русской словесности вдруг принялся хватать гимназистку за разные интересные выпуклости, говорить базарные скабрезности и шумно сглатывать обильно выделявшуюся слюну.
Девицу от насилия спасло лишь то, что она являлась лучшей ученицей по предмету «гимнастика» и с помощью кулаков сумела отбиться от приставучего мерзкого охальника, а затем, стараясь обезопасить себя от дальнейших его посягательств и уберечь свою невинность, влезла на ближайшее дерево (не каждая барышня смогла бы это проделать) и принялась громко звать классных дам на помощь. Дело закончилось тем, что учителя словесности задержали, помурыжили малость в полицейском участке, после чего свезли в дом скорби, где ему, как оказалось, было самое место. А вот барнаульский учитель городского начального училища некто Эраст Слонимский был осужден судом на ссылку и отлучение от преподавательской деятельности за неприкрытые атеистические воззрения и антиправительственные высказывания, порочащие имя и честь глав Российской империи.
Ужасные деяния не стыковались и с самой личностью учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина по двум основным причинам. Он не стал (хотя и мог) скрывать, что поломанные очки, найденные на месте преступления, принадлежат ему. А ведь он мог потерять их ранее, зайдя к Эльвире Шимановой, скажем, за солью, за день или два до случившейся с ней и ее соседями трагедии. И совсем не вязалось с образом учителя арифметики земского начального училища Адмиралтейской слободы похищение годовалого ребенка, к примеру, ради продажи цыганам. Ибо следов пребывания Коли Шиманова в доме Боборыкина, даже самых малейших, выявить не удалось.
Пролить свет на трагические события, произошедшие в доме Эмилюка по улице Жуковка, могли показания Эльвиры Шимановой. Они бы разом все решили, и дело сдвинулось бы с мертвой точки. Судебный следователь Воловцов, узнав личность преступника, предпринял бы все необходимые следственные действия и с помощью полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина вскорости, несомненно, поймал бы жестокого убивца и передал его в ведение прокуратуры и суда. А сам с чистой совестью отбыл бы в Первопрестольную (он и так здесь слишком надолго задержался) и с удовольствием передохнул бы от затянувшихся казанских передряг где-нибудь во Флоренции. Но допрашивать Шиманову было совершенно бесполезно. По предварительному врачебному заключению, Эльвира Максимовна оказалась лишена слуха и зрения, причем восстановление оных признано невозможным. Ее умственная деятельность на данный момент была сильно заторможена, и вряд ли удастся это со временем как-то существенно поправить. Учитель же по-прежнему отрицал свое участие в трагедии, случившейся в доме Эмилюка, по-жабьи пучил на допросах глаза, а однажды даже (вполне искренне) разрыдался от обиды, а может, и от собственного бессилия, когда ему предложили добровольно сознаться в убийстве несовершеннолетних сестер Оксаны и Юлии Корякиных. И следствие по сему делу — такое случается, когда не имеется ни улик, ни каких бы то ни было зацепок, — зашло в тупик. И походило на то, что возвращаться оно из этого тупика не собирается. Не имелось даже более или менее достоверных версий о том, что все же произошло в доме Эмилюка и кто в том повинен.
Однако вскоре новое обстоятельство, на первый взгляд не имеющее ничего общего с преступлением, совершенном на улице Жуковка, дало новый толчок следственным действиям, проводимым судебным следователем Воловцовым и двумя приданными ему в помощь полицейскими надзирателями Ферапонтом Громыхайло и Георгием Ступиным. И появившийся поворот еще более усилил сомнения Ивана Федоровича в причастности учителя арифметики Тимофея Боборыкина к тому, что случилось в последней декаде марта 1904 года в доме приват-доцента Адама Эмилюка в Адмиралтейской слободе по улице Жуковка…