На следующий день судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов в сопровождении двух полицейских надзирателей Ферапонта Громыхайло и Георгия Ступина пришел в дом Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе города, где произошло злодеяние, от которого до сих пор не мог оправиться целый город.

Кровь на половицах уже вытерли (от нее остались лишь темные пятна), но разбросанные вещи, дожидаясь Воловцова, лежали в неприбранном виде. Стараясь не задевать разбросанных по полу предметов, Иван Федорович принялся тщательно осматривать комнаты, а надзирателям велел тщательно обыскать квартиру и не пропускать ни единого уголка!

Шимановы занимали в доме приват-доцента Адама Эмилюка две комнаты. Одна, что была побольше, несла функцию залы. Та, что поменьше, служила спальней. В зале имелось все, что положено для «большой» комнаты в доме: два окна за бархатной занавесью; пружинный нестарый диван под велюровой обшивкой с мягкими валиками в головах и ногах и высокой резной спинкой с полочкой на самом верху; стол со стульями, на полу большой ковер с замысловатым псевдогеометрическим рисунком. Еще в зале помещался двухстворчатый шкаф с фарфоровой посудой за стеклянными дверцами, лакированный массивный комод едва ли не в рост человека и столик с заграничным граммофоном на нем. В открытом нижнем ящичке столика стояли граммофонные пластинки, односторонние и совсем новые двухсторонние немецкой компании «Одеон», всего штук десять-двенадцать. Можно сказать, самая настоящая коллекция. Наличие бархатных штор, ковра и граммофона с пластинками подтверждало вполне сносный материальный достаток семьи. Похоже, Зиновий Шиманов прилично зарабатывал на своей должности выездного приказчика. И заключаемые им сделки в разных городах и весях как Казанской губернии, так и за ее пределами приносили, надо полагать, хорошие результаты в плане денежного вознаграждения.

Вторая комната была намного меньше и использовалась в качестве спальни и одновременно детской. Там стояла широкая супружеская кровать, в дальнем уголке — деревянная детская кроватка на деревянных колесиках. Имелся еще лакированный столик с фотографической карточкой супругов Шимановых в деревянной рамочке на нем; швейная машинка «Зингер» с ножным и ручным приводами и вместительный бельевой шкаф. Пол в спальне имел пару ковриков у кроватей. На полу — коробка из плотной трехслойной бумаги, почти доверху наполненная детскими игрушками. Именно в спальне было найдено на первый взгляд бездыханное тело Эльвиры Шимановой с лицом, превращенным в кровавое месиво, и телом с множеством колотых ножевых ран, как если бы кто-то не слишком умелый упражнялся в нанесении человеку ударов ножом. Еще произошедшее походило на месть, яростную и жестокую, в которой совершенно не существовало никаких границ.

Обыск у Шимановых проходил, можно сказать, безрезультатно. Найдена была лишь фотографическая карточка Коли. Очевидно, его сфотографировали по случаю, когда ему исполнился ровно год. Симпатяга малыш с пухлыми щечками сидел в рубашонке с расстегнутым воротом и с чарующей улыбкой смотрел прямо в объектив. В его взгляде можно было прочитать удивление и покорность.

Полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин являлись большими специалистами в деле досмотров и обысков, и ежели бы в квартире имелось что-нибудь стоящее, то они непременно бы отыскали. В итоге так оно и произошло. Судебный следователь Воловцов с полицейскими надзирателями собирались уже покидать дом несолоно хлебавши, как Георгий Ступин со словами «погодите-ка» вторично открыл ящики комода, что стоял в зале. Что надзирателя толкнуло это сделать, он так и не сумел ответить, хотя Иван Федорович и спрашивал его позже об этом, желая узнать причины, побудившие его вернуться к комоду. Словом, Ступин вновь открыл ящики комода и, пошарившись в бумагах короткое время, вытащил из них распечатанный конверт.

— Щас глянем, что там прячется.

В конверте находился исписанный мелкими буквами листочек — письмо Зиновия Шиманова жене из неблизкого уездного городка Козьмодемьянска, славившегося всероссийской лесной ярманкой и гнутой мебелью из черемухи. Когда Георгий Иванович прочитал письмецо, то немедленно передал его Ивану Воловцову, отнюдь небезосновательно посчитав письмо существенным для следствия.

— Гляньте, господин судебный следователь, что там за письмецо, — протянул он конверт Ивану Федоровичу.

Тот взял послание, внимательно прочитал его и призадумался. Письмо было датировано серединой марта месяца нынешнего года. Значит, Эльвира получила его совсем недавно. Заканчивалось письмо следующими словами:

“Новые неприятности обрушились на мою голову. Как известно, беда не приходит одна. Боюсь, увидимся не скоро. Люблю и целую. Обними за меня Кольку.

Ваш Зиновий”.

Так, может, и правда у Шиманова случился психический срыв? Что-то его очень сильно потрясло, что мозги набекрень встали? И он стал совершать преступные действия, не отдавая себе в том отчета? Скажем, вернулся он неожиданно из этого самого Козьмодемьянска и застал в супружеской постели жену в объятиях любовника. Ну и сорвался — ударил ее несколько раз по голове и лицу чугунным утюгом и истыкал в ярой ненависти подвернувшимся под руку ножом. А девочек, Оксану и Юлю Корякиных, порешил тем же утюгом, как ненужных и опасных свидетельниц, которые, конечно, не могли не знать о приезде Шиманова и прекрасно слышали крики от ужаса и боли Эльвиры Шимановой. Совершив злодейство, Зиновий пришел в разум, ужаснулся содеянному, забрал сына и уехал обратно в свой Козьмодемьянск, чтобы в Казани более не показываться.

Тогда почему обманутый муж в порыве безумной ярости не убил любовника своей жены? Или тот как-то умудрился сбежать? Неужто никто не видел улепетывающего по улице человека босиком и в одном исподнем?

— Георгий Иванович, организуй запрос в Козьмодемьянск. Нас интересует все, что связано с Зиновием Ивановичем Шимановым, — обратился судебный следователь Воловцов к полицейскому надзирателю Ступину.

— Понял, ваше высокоблагородие, — охотно отозвался Георгий Иванович.

— Ты же, Ферапонт Ильич, продолжай розыски Шиманова, — посмотрел Иван Федорович на другого полицейского надзирателя. — У возможного преступника на руках годовалый ребенок, такого не заметить невозможно. Постарайся узнать, не уехал ли он из Казани. А я пока поговорю с учителем Боборыкиным…

* * *

Полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин были приданы прибывшему в феврале месяце в Казань судебному следователю по особо важным делам коллежскому советнику Ивану Воловцову в помощь при расследовании нескольких убийств, совершенных из одного оружия с использованием пули с шестигранным донцом. А значит, скорее всего убийства совершал один и тот же человек. Весьма интересующий полицию города Казани и не только. Преступник был опасен, поскольку являлся стрелком безо всякого преувеличения феноменальным, убившим одну из своих жертв — а именно вторую — выстрелом в голову с расстояния триста с лишком саженей. Причем погоды стояли в день убийства ветреные, каковыми они и бывают весьма часто в местности, что зовется казанскими обывателями Дальним Устьем. В таком сложном и многогранном деле один в поле не воин, вот Иван Федорович и попросил или потребовал — это уж вы как хотите, так и понимайте — у казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова парочку помощников из числа грамотных и расторопных полицейских надзирателей.

Полицеймейстер Панфилов исполнил то ли просьбу судебного следователя по особо важным делам Воловцова, то ли требование без всякого промедления. Причем выбор был сделан не из самых худших полицейских, каковых отдать было бы не жалко, дескать, на тебе, боже, что нам негоже, — а мысль такая полицеймейстеру поначалу как раз и приходила. Напротив, для московского гостя были отобраны наилучшие из самых лучших полицейских чинов младшего начальствующего состава, кои зарекомендовали себя как отменно знающие свое дело и проявившие свои способности не единожды. Выбранные Павлом Борисовичем полицейские надзиратели гарантированно в грязь лицом перед московским гостем не ударят, полицию Казани позором не покроют и не дадут повода хаять ее и поносить в обеих столицах. К тому же поймать этого феноменального стрелка было также первейшей задачей и его, казанского полицеймейстера Панфилова. Ведь он нес персональную ответственность перед государем императором, правительством империи и казанским губернатором в выполнении своей главной задачи — охраны порядка и общественного спокойствия. И отвечал за выполнение прочими чинами полиции возложенных на них обязанностей как своими обязанностями и чином, так и своей головой…

Из Первой полицейской части был откомандирован в распоряжение судебного следователя Воловцова полицейский надзиратель Георгий Ступин. Это был тот самый служитель закона, что выследил и заарестовал аристократа из мира фартовых и блатных, известного карманного вора-маравихера Потапа Петергофского. Его не смогли поймать самые опытные сыщики Первопрестольной и Северной столиц, где он чаще всего и бывал. А вот Георгий Иванович — взял да и сумел! Расставил капканы и ловушки в нужных местах, как опытный охотник, запасся терпением, что далеко не каждому под силу, и матерый зверюга попался. На кармане, то бишь с поличным. Георгий Иванович лично выследил Потапа Петергофского, в самый момент кражи оказался аккурат рядом с ним, схватил вора буквально за руку и не дал гастролеру сбросить ловко похищенный лопатник[2]. За что и получил серебряный с позолотой «Знак отличия ордена Святой Анны» с бантом из орденской ленты, пятьдесят рублей ассигнациями и очередной чин губернского секретаря[3]. Подобного рода задержаний было у Георгия Ивановича не одно и не два. Кстати, именно с его непосредственным участием было предотвращено намечавшееся членами нелегальной анархической организации Казани покушение на управляющего казанской казенной палаты Карла Штенгера. Так что получение Георгием Ступиным чина губернского секретаря — а явление это было не частым среди полицейских надзирателей — было им вполне заслужено.

Вторым в помощь судебному следователю Воловцову был направлен служивший в Четвертой полицейской части города полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло. Этот держал в кулаке практически всю городскую Суконную слободу (вместе с Архангельской, которая также территориально входила в район Четвертой полицейской части города). А Суконка, как называли ее местные жители и прочие горожане, благонравием и законопослушанием отнюдь не отличалась. Пьяные скандалы, поножовщина, проституция, воровство и кражи — вот неполный перечень противузаконных деяний, отличающих Суконную слободу, к примеру, от слободы Академической, Пороховой, Восстания или даже Ягодной. Чужие на Суконку и не совались: можно было в лучшем случае неслабо огрести по мордасам, остаться без штанов, а то и вовсе распрощаться с жизнью. Или пропасть неведомо куда, да так, что ни одна сыскная собака за год не отыщет…

Силушкой Ферапонт Ильич обладал недюжинной. Мог выйти победителем и против двоих и против троих, что случалось частенько и Ферапонта не особо и напрягало. А еще сей полицейский надзиратель был смышлен и расторопен и схватывал на лету все сказанное, чего, глядя на него, увальня такого, и не скажешь. И такой обманчивостью облика Ферапонт Ильич неоднократно пользовался в розыске, при поимке и изобличении лиц, занимающихся противузаконными деяниями. Многие люди, имеющие нелады с законом, разного рода хитрованы-мошенники, аферисты и даже червонные валеты[4] не воспринимали его всерьез, полагая, что он человек недалекий и не ему с ними тягаться. И напрасно. Ферапонт Громыхайло примечал самые малейшие ошибки, совершенные гражданами, преступившими закон. И мог обвести вокруг пальца мошенника так, что он поначалу и не понимал, каким это образом он очутился в допросной комнате и напротив него сидит судебный следователь и задает неприятные вопросы. К тому же в знакомцах у Ферапонта Ильича были блудницы, блатняки, барыги, красные фартовики[5] и прочая разношерстная публика, среди которой имелись и такие, кто делился с Громыхайло интересующей его информацией. А барабанщик[6] в среде фартовых да блатняков — это оружие почище ручного пулемета Мадсена.

После открытия судебным следователем Воловцовым следственного дела по факту совершения трех, а затем и четвертого убийства (был убит в собственной квартире не кто иной, как вице-губернатор Казани), объединенных в одно производство, полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин исполняли поручения Ивана Федоровича справно, точно и с похвальным рвением. Именно они успешно вели разыскные действия и обнаружили заказчиков двух убийств из четырех с убедительными доказательствами, против которых не поспоришь. Они же, устроив засаду, технично и четко провели задержание этого феноменального стрелка-снайпера вместе с его подручным. Конечно, сия операция проводилась согласно плану, придуманному от начала и до конца судебным следователем по особо важным делам Воловцовым, что ничуть не умаляло значимости участия Ферапонта Громыхайло и Георгия Ступина в задержании убийц. Конечно, выступая в качестве наживки для преступников, Иван Федорович во многом рисковал, хотя риск был вполне оправдан как по полученным конечным результатам, так и тем, что на полицейских надзирателей Ступина и Громыхайло можно было полностью положиться. И они не подвели: взяли злодеев, как говорится, тепленькими, не дав стрелку-снайперу выстрелить в Воловцова из своей знаменитой винтовки английского изобретателя Витворта. И Иван Федорович остался цел и невредим, на что и рассчитывал всецело, задумывая данную операцию с наживкой в виде себя. Так почему бы и дальше не поработать с такими проверенными полицейскими, как Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин?