Зиновий Иванович успокоился. Так можно было бы описать его душевное состояние. До этого он все время находился в напряжении и настороже, словно зверь, готовый в любую минуту прыгнуть на врага и впиться ему клыками в глотку. Теперь же он как будто расслабленно выдохнул, сбросив с плеч груз, который давил на него день и ночь. Перестал оглядываться по сторонам, настораживаться при появлении незнакомцев и вновь научился улыбаться — даже по пустяковому поводу.
В рыболовной артели дела шли также ладно: ловили по зимовальным ямам судака, леща, карася и сазана, не считая всякой мелочи на засолку и для ухи. Когда же вскрылись реки Свияга и Щука, наступило небольшое затишье (вода пошла мутная, это уже не рыбалка), которое продлится до мая, как рассказывали артельщики.
С Настей тоже все складывалось благополучно. Не раз приходила ему в голову одна и та же мысль: если бы он остался в Свияжске, а не поехал в Казань, то всего того ужасного, что произошло с ним на улице Жуковка Адмиралтейской слободы, не случилось бы. И женитьбы с Настей он наверняка добился бы со временем — ну а как иначе? Все к тому шло. Пусть медленно, с частыми топтаниями на месте, но двигалось! Однако жизнь распорядилась по-своему, и теперь он, словно перекроив судьбу, отбежал назад, чтобы пройти путь, который был предначертан ему ранее, но так и не был пройден.
Помимо артельных дел много было хлопот по хозяйству. Свой дом — это завсегда что-то выправить, починить, сделать ремонт. А Зиновий Шиманов, как говорится, был мужик рукастый. Как оказалось, можно изо дня в день делать свое дело и жить спокойно, не зарясь на чужое и не желая большего, поскольку все, что надо, ты уже имеешь. Дом, работа, любимая женщина, покой на душе — разве мало? Это Зиновий Иванович понял всего-то с неделю назад. Однако жизнь устроена так, что благость и безмятежье долго не длятся и непременно заканчиваются бедой или, на худой конец, роем неприятностей. И когда однажды в дом к Насте постучались и вошли двое мужчин, один из которых был в форме полицейского надзирателя, Зиновий Шиманов понял, что его безмятежная жизнь и покой закончились. И всего этого, что было с ним последние пару недель, более ему уже никогда не видать. Ведь эти двое пришли именно за ним…
Недолго думая, Шиманов растворил в комнате окно и выскочил во двор. Не успел он сделать и двух шагов, как был сбит с ног здоровяком полицейским, поджидавшим его во дворе.
— Далеко собрался, Шиманов? — гаркнул он и схватил железной хваткой Зиновия. — Все. Теперя не уйдешь… Обманул ты меня разок, более не получится.
Человек, как ни странно, почти всегда чувствует, когда стоит бороться, а когда дальнейшее сопротивление — лишь пустая трата сил, хоть лоб расшиби! Должно быть, это чутье — слабый отголосок того древнего знания, что когда-то было вложено в людей самой природой и за десятки, если не сотни тысяч лет, порядком поистерлось.
Бороться, конечно, следует до последнего — сдаться всегда успеется. Но лишь тогда, когда остается хотя бы призрачный шанс на успех, когда все же надеешься на какой-никакой благополучный исход дела. А вот если впереди не маячит ровным счетом ничего, кроме пустоты, — к чему тогда упорствовать?
Это все равно что плевать против ветра: занятие решительное, но бессмысленное. В конце концов, плевок неизбежно вернется — и угодит аккурат тому, кто так старательно проявлял характер.
Когда полицейский надзиратель сжал Шиманова железной хваткой, тот сразу понял: все, это конец! И дело было не в том, что схвативший его фараон оказался силен, как медведь, — сжал его так, что дыхание сперло! Просто не осталось ни малейшего резона сопротивляться.
Жизнь, по сути, уже завершилась. Даже если чудом вырваться из лап этого здоровяка-увальня удастся — так куда бежать потом? Все равно ведь поймают. Оставалось только одно: мысленно поблагодарить судьбу за последние две недели, прожитые рядом с Настей. За те редкие дни, когда он чувствовал себя не загнанным зверем, а человеком. И попросить у бедной барышни прощения за все…
А дальше — будь что будет!
Когда Шиманова выводили на улицу, из дома выбежала Настя:
— За что вы его?
— За дело, — коротко ответил полицейский надзиратель Георгий Ступин, шедший впереди, не пожелав вступать в разговор с женщиной.
— Не пущу! — перегородила дорогу Настя, разведя руки в стороны.
— Вы бы отошли, барышня, — негромко произнес Ступин со строгими нотками в голосе, ничего хорошего не предвещающими.
Несмотря на явное предостережение полицейского надзирателя, Настя Померанцева не двинулась с места:
— Не отойду, покуда не скажете, за что вы его уводите.
— Подробности вам нужны. Ну тогда слушайте… Он двух девочек малолетних убил, двух сестер, — четко выговаривая каждое слово, заговорил судебный следователь Воловцов. — Одну звали Оксана, и было ей всего-то четырнадцать лет от роду, а другую звали Юлией. Ей было двенадцать. Он им головы размозжил чугунным утюгом. И жену свою забил едва не до смерти. И еще неизвестно, поднимется ли она когда-нибудь? До сих пор в сознание не приходит. Мало вам? Или еще какие-то подробности требуются? — уперся взглядом в молодую женщину Иван Федорович. И, уже откровенно сочувствуя ее личной трагедии, произнес негромко: — Шли бы вы домой, барышня.
Настя побледнела и бессильно опустила руки. Правда, сказанная о Зиновии, ошеломила ее, разом лишила сил. Словам человека в синей форменной тужурке, в мерлушковой шапке и высоких сапогах трудно было поверить. Но в его голосе звучало столько убежденности, столько искреннего негодования, что сомнения таяли сами собой.
Судебный следователь Воловцов и полицейские надзиратели — Громыхайло со Ступиным — крепко держали Зиновия Шиманова под руки. Они молча обошли Настю, застывшую посреди дороги, и направились к крытому возку, поджидавшему неподалеку.
Не прошло и полминуты, как возок тронулся с места.
А Настя так и осталась стоять на дороге, глядя невидящим взглядом вслед удаляющейся повозке.
Ехали в Казань молча и думали всяк о своем.
Ферапонт Ильич, время от времени поглядывая на Ивана Федоровича, вспоминал их знакомство с судебным следователем по особо важным делам, случившееся пару месяцев назад, и невольно размышлял о том, что при всем его высокоблагородии и полковничьем чине Воловцов по сути своей человек простой и дельный. Работать с ним было и в радость, и в честь.
С первого взгляда было ясно: Воловцов начинал с самых низов и службу прошел не по книгам, а по живому делу. Ни чином своим, ни должностью не кичился, носа перед подчиненными не задирал. А ведь судебных следователей по особо важным делам на всю Российскую империю — раз, два и обчелся! Чай, всего каких-нибудь шесть-семь десятков и наберется, не больше. Генералов — и тех, поди, в двадцать раз более.
Да, Иван Федорович был совсем не таков, как бывший пристав их части — Сигизмунд Христофорович Полушмаков. Тот за ровню себе почитал разве что полицмейстера да его помощника. Даже приставы других частей города не вызывали у него ни малейшего почтения, хоть по чину и должности были ему равны. Что уж говорить про околоточных надзирателей да городовых — с теми он держался так, будто снисходил до одного лишь их существования. Ни руки подать, ни словом по-человечески перемолвиться, ни тем более мнением поинтересоваться — до этого его высокоблагородие не опускалось.
Когда же Полушмакова перевели в Самару помощником полицмейстера, многие в части вздохнули свободнее. А иные, поговаривали, даже перекрестились украдкой.
Еще Ферапонт Громыхайло думал о том, что по приезде в Казань, сдав арестованного Шиманова кому положено на руки, он первым делом отправится в свой любимый трактир на Малой Проломной, жахнет с устатку косушку «Смирновской» водочки и заест ее кусищем жареного поросенка с хреном по гривеннику за порцию. После чего отправится домой и завалится спать часиков на десять. Потому как работа под началом судебного следователя Воловцова шибко напряженная и насыщенная событиями и требует достойного по времени отдохновения.
Георгий Иванович был погружен в размышления совсем иного свойства. Поглядывая время от времени на судебного следователя Воловцова, он все яснее убеждался: редкостная удача выпала ему, когда в помощники к коллежскому советнику выбрали именно его, Ступина.
Оба дела, что вел в Казани судебный следователь по особо важным делам — дело однорукого снайпера и история с детоубийцей Зиновием Шимановым, — завершились благополучно. И не без его, полицейского надзирателя Ступина, участия, чего уж там скромничать. А это означало вполне осязаемую перспективу: освободившееся место помощника пристава Первой полицейской части теперь светило ему вполне реально.
Должность — иная, жалованье — тоже другое: вместо прежних четырехсот семидесяти пяти рублей в год — целых восемьсот. Да еще казенная квартира в несколько комнат — обстоятельство в его положении вовсе не пустячное. Тем более что в семье Георгия Ступина ожидалось прибавление к двум уже имеющимся дочкам.
И от этих мыслей на душе у него становилось особенно тепло и спокойно — так бывает, когда человек вдруг ясно видит, что жизнь, при всей своей суматохе, все же умеет иной раз повернуться к нему лицом.
Размышлял о разном всяком, естественно, привязанном к тому, что в настоящий момент происходило, и Иван Федорович Воловцов. Дорога вообще подвигает к размышлениям. А думал судебный следователь по особо важным делам о том, что рано ли поздно наказание настигает злодея. Стало быть, наказание неизбежно. Как оно и должно быть.
Понятное дело, что Шиманову крепко воздастся на том свете. За то, что он сотворил, с него, кому положено, спросят в полной мере и без фальшивого снисхождения. Но надо, чтобы ему воздалось по его «заслугам» и на этом свете. Тогда будет справедливо. И тогда стоит ловить вот таких вот «Шимановых», надевших овечью шкуру в надежде, что злодеяния, которые они совершили ранее, сойдут им с рук. Нет, не сойдут! Он, Иван Федорович Воловцов, будет ловить таких, изобличать и делать все, чтобы по суду они получили максимально строгое наказание.
Иван Федорович наспех и в неподходящем месте разговора о Зиновии Шиманове — а уж тем более его допроса — не вел. Судебный следователь по особо важным делам Воловцов проводил допросы в соответствующей обстановке: чаще всего в допросной комнате, обдуманно и расчетливо, нередко следуя заранее подготовленному плану.
Если план имелся, Иван Федорович неукоснительно его придерживался. Без изучения личности допрашиваемого и без построения тактики допроса, зависящей именно от понимания этой личности, он за стол допросной комнаты не садился и в руки протокол подозреваемого или обвиняемого не брал.
Правда, возможность для изучения личности Зиновия Ивановича кое-какая все же имелась. Наблюдая за Шимановым, Иван Федорович примечал, как тот меняется в лице в зависимости от дум. А подумать ему было о чем. Ведь по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» за двойное смертоубийство Шиманову грозила бессрочная каторга. Надо полагать — Иван Федорович очень надеялся на это, — что как раз о ней он и думал…
По приезде в Казань Зиновий Шиманов был помещен в следственное отделение тюремного замка. На первом же допросе он признался Воловцову в содеянном.
— Затмение какое-то на меня накатило, — начал давать признательные показания Зиновий Шиманов. — Переклинило меня что-то. Не ведал, что творил. Все как в тумане произошло. И время как-то не так шло: то на месте будто стояло, а то минута пролетала, как секунда… Будто бы даже и не я это злодейство совершал. Опомнился, когда уже Коленька у меня на руках был и я куда-то топал, ничего не соображая, — говорил вроде бы искренне Шиманов. — И это… Если бы не шашни жены моей с этим учителишкой, то ничего бы и не случилось. Она во всем виноватая… В радостном настроении я к ней шел, обнять ее хотел, приголубить. Думал, ждет меня, родная… А оно вон как вышло.
— А вы уверены, что имели место, как вы говорите, эти… шашни? — осторожно спросил судебный следователь по особо важным делам, уже ясно понимая, к чему клонит Шиманов. Казалось, тот хотел доказать, что вся вина лежит на жене: дескать, ее измена спровоцировала цепь ужасных поступков, которые он совершил. Если вина его и существует, то лишь в том, что он не сумел совладать с собой, узнав о ее неверности. Ему не хватило ни рассудка, ни силы воли, чтобы сначала подумать, а затем действовать. И тех девочек-подростков он убил не осознанно, а в порыве бездумного отчаяния. Так что наказывать его строго, казалось бы, несправедливо: он сам едва понимал, что делает…
— Конечно! — уверенно ответил Шиманов, продолжавший гнуть свою линию. — В нашей спальне его очки — это как понимать прикажете? Принимать в спальне мужчину, каково, а? — во все глаза смотрел на судебного следователя Зиновий Шиманов. — Они книжки, что ли, там умные читали?
Иван Федорович еще немного подумал. Собственно, тактика защиты самого Шиманова была ему ясна. Тот надеялся, что его действия квалифицируют по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» как месть, совершенную под влиянием сильного душевного волнения, применительно к жене, и как убийство с косвенным умыслом — по отношению к сестрам Оксане и Юлии Корякиным. В обоих случаях бессрочная каторга, на которую тянул Зиновий Шиманов, должна была быть заменена более мягким наказанием.
И, надо признать, резон в его словах присутствовал. Особенно в части о мести жене — этого не отнять. Ведь то, что учитель Тимофей Боборыкин ничего не говорил о его отношениях с супругой Шиманова, Эльвирой, вовсе не означает, что любовных отношений между ними не существовало.
— Хорошо, давайте начнем с самого начала, — предложил судебный следователь Воловцов.
— С начала, так с начала, — как-то не очень естественно пожал плечами допрашиваемый Шиманов и начал рассказывать: — Приезжаю я, значит, в город. До этого писал жене, что, мол, скоро не жди, дел очень много навалилось. А с делами всеми управился зараньше времени — получилось так, к моему счастью. А может быть, как раз и наоборот… Ну и приехал в город опять-таки раньше, нежели намеревался… Приехал, значит. Вечерело уже, — продолжил рассказывать Зиновий Шиманов. — Устал с дороги, как цуцик. Думаю, щас поем и завалюсь на боковую. Все остальное — завтра… — Тут Зиновий малость помолчал. Затем, вздохнув, продолжил: — Вхожу, значит, домой, прохожу в спальню… Жена на швейной машинке что-то строчит для Коленьки — кажется, шапочку шила… Увидела меня, вся аж оцепенела, будто заместо меня привидение какое увидела или бабайку. Стоит ни жива ни мертва и дышит так мелко-мелко. Как дышат, когда пужаются шибко… Я, знамо дело, удивился: пошто это вместо радости — муж вернулся — и вдруг явный испуг, невесть чем вызванный. Я даже в зеркало на себя глянул: чего это я для родной супруги такой страшный сделался. Может, в лице моем что-то не так появилось? Измазался или что другое? Нет, гляжу — лицо чистое, и сам я весь обыкновенный, как всегда. Усталый только… Вопрошаю, значит, ее: чего, мол, ты так заполошилась, не рада мне, что ли? «Не ждала», — сказывает. А у самой — я сразу это заприметил — аж поджилки трясутся и зубы друг о дружку вот-вот клацать начнут с перепугу. С чего бы это, думаю? И тут примечаю я очки… Такие очочки учитель Боборыкин в нашей округе только носит. На столике они лежали так аккуратненько, будто на месте на своем обычном. Рядом с фотографической карточкой, где мы с Эльвирой вместе, обнявшись, стоим…
Шиманов снова замолчал, верно, остро переживая воспоминания о тех минутах. Признание давалось ему непросто. Было заметно, что его испуг, связанный с его незавидным положением, грозящим долгой и неминуемой каторгой, сменился вдруг ярым негодованием. Он до сих пор не мог простить жену. Хотя Эльвира на сей момент в прощении не нуждалась. Да и не поняла бы она своим поврежденным умом, что даже нынешней своей тяжкой инвалидностью она все же так и не заслужила прощения. Хотя сам факт — а было ли ее за что прощать — не имел покуда никакого фактического подтверждения.
— Я как увидел эти очки, тут меня и переклинило всего… — продолжил Зиновий Шиманов. — Спрашиваю ее, что, мол, очочки учительские в спальне у нас делают? И как они сюда попали, позвольте узнать? Сами пришли или принес кто? А сам аж дышать не могу — так меня всего захолонуло. А Эльвира, как будто оно так и положено и в этом нет ничего такого, сказывает: дескать, Тимофей Игнатьевич заходил, конфетки Коленьке принес, — ядовито произнес Шиманов и скривился от нахлынувшей злобы. — А очки он, мол, просто позабыл… Конфетки… Коленьке… А может, Коленька и не мой вовсе?
Шиманов и правда задыхался от злости и обиды. Иван Федорович на мгновение даже почувствовал что-то сродни жалости к нему, но это быстро прошло…
— Она еще что-то говорила, но я не слышал, — продолжал Шиманов. — А потом посмотрела так, что я уже не мог с собой совладать: схватил утюг, что попался под руку, и ударил ее по лицу. Она упала, и я, уже не помня себя, бил ее этим утюгом и бил. А потом стал резать ее ножом… Ну, право дело, в беспамятстве был, себя не помнил. А все думаю, за что она со мной так, ведь я ее любил, дуру… — добавил Зиновий Иванович уже говоренное судебному следователю.
Шиманов снова замолчал, уронив голову на грудь. Сидел так какое-то время, ожидая, очевидно, вопросов от судебного следователя, каковых не последовало. Потом глухо и едва слышно произнес:
— Я услышал в соседской комнате какой-то шум. Подумал, что там кто-то есть и этот или эти кто-то все слышали, а может, и видели. Мне ничего не оставалось делать, как зайти туда и… избавиться от свидетелей. Когда я вошел и увидел сестер Корякиных, жавшихся друг к другу и смотрящих на меня с ужасом, я понял, что они все знают.
И… опять не смог совладать с собой и убил их. — Он посмотрел на судебного следователя в ожидании понимания: — Ненависть какая-то к ним накатила. На всю женскую породу… А потом они ведь при первом же удобном случае донесли бы на меня. Я просто не мог поступить по-другому…
Шиманов замолчал. Понимания от судебного следователя по особо важным делам он не добился. Тот смотрел на допрашиваемого холодно и с омерзением, которого Зиновий не мог не почувствовать. Еще какое-то время помолчав, Шиманов закончил свой рассказ:
— Я завернул Кольку в какую-то накидку и одеяло и вышел на улицу. И пошел куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома. А что было дальше — вы все знаете…
— Знаю, — кивнул Иван Федорович и приказал конвойному вывести Шиманова из допросной. Посидев еще с полминуты в задумчивости, вышел сам.
На улице с удовольствием глубоко вдохнул свежего весеннего воздуха, как будто до этого долго сдерживал дыхание. Оставалось еще доделать кое-какие дела, и можно было покидать гостеприимную Казань. Иван Федорович нанял извозчика и поехал доделывать эти дела.