Учитель арифметики Тимофей Боборыкин встретил судебного следователя Воловцова, глядя на него с некоторым удивлением. Впрочем, оно было оправдано, поскольку ничего нового он судебному следователю по особо важным делам сказать уже не мог, — все, что интересовало Ивана Федоровича, было не единожды спрошено, отвечено и записано.

— Что вас привело ко мне на сей раз? — поинтересовался Боборыкин, и в его голосе доброжелательство и учтивость почти не чувствовались. — Надеюсь, что сомнения в том, что в тот злополучный вечер, когда случились все эти ужасные вещи в доме Эмилюка на Жуковке, я видел с ребенком на руках именно Зиновия Шиманова, у вас отпали?

— Отпали, — в тон ему ответил Иван Федорович. — Я пришел спросить про очки.

Тимофей Игнатьевич как-то подозрительно глянул на судебного следователя Воловцова:

— И что очки?

— Как они оказались в спальне Шимановых в тот самый день, когда произошла трагедия? — последовал новый вопрос Воловцова, доселе Боборыкину еще не задаваемый.

— Да, все верно… Я в тот день заходил к ним где-то после полудня. Вот и забыл очки там, — не очень уверенно ответил учитель арифметики.

— Вы не к ним заходили, — менторским тоном произнес судебный следователь по особо важным делам, выделив интонацией словосочетание «к ним». — Вы заходили именно к Эльвире Максимовне. Зачем? — посмотрел прямо в глаза Боборыкину Иван Федорович.

— Тогда, скорее, я заходил к ее сыну, — не отвел взор Тимофей Игнатьевич, что, наверное, должно было означать, что он говорит правду. — Конфеты ему принес.

— Зачем? — продолжал допрос Воловцов, решивший прояснить вопрос об отношениях Тимофея Боборыкина и Эльвиры Шимановой до конца.

— Что значит «зачем»? — поднял в удивлении брови учитель арифметики Боборыкин.

— Зачем вы принесли конфеты? — не прекращал допытываться Иван Федорович.

— Чтобы угостить ребенка, — не меняя удивленного выражения лица, промолвил Тимофей Игнатьевич.

— Вас об этом кто-то просил? — жестко спросил Воловцов.

— Нет, — последовал ответ.

— То есть угощение вы принесли по собственной инициативе, — скорее констатировал, нежели спросил судебный следователь.

— По собственной, — подтвердил учитель арифметики.

— А вы всех детей, проживающих на Жуковке, конфетами угощаете или только избранных? — поинтересовался Иван Федорович.

— Не всех, — буркнул Боборыкин.

— Или, может быть, вы думаете, что Шиманов не в состоянии купить своему сыну конфеты? — Учитель арифметики промолчал. — У вас были отношения с Эльвирой Максимовной? — перестал ходить вокруг да около судебный следователь. — А совесть-то не мучает?

Иван Воловцов так и не сводил взора с собеседника. И ответ на свой вопрос прочитал в его взгляде. Ответ был прост и крайне доступен для понимания: «Не ваше это дело».

«И правда, не мое это дело. Хотя, с другой стороны…» — подумал Иван Федорович и решил закончить допрос:

— Прощайте, Тимофей Игнатьевич. Вероятно, более мы с вами никогда и не свидимся.

— Прощайте, Иван Федорович, — ответил учитель арифметики с некоторым облегчением и закрыл за судебным следователем дверь.

* * *

Когда Алевтина Жгутова открыла Ивану Федоровичу дверь, из комнаты выбежал улыбающийся Коленька Шиманов. Чувствовал он себя у Жгутовых, как дома. А может, это и был его настоящий дом…

— Значит, Коля у вас? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Временно под моей опекой, — с любовью посмотрела на годовалого мальчонку Алевтина Филимоновна. Затем с надеждой глянула на Ивана Федоровича и спросила: — Вот вы человек грамотный, в больших чинах. Не подскажете, как мне Васечку усыновить (Колю Алевтина Жгутова по-прежнему именовала Васечкой). Ведь если я его в самое ближайшее время не усыновлю и должные документы не справлю — его у меня в сиротский приют заберут. А он не сирота, у него я есть.

Вопрос застал Воловцова врасплох. В первые секунды он даже заметно растерялся.

— Во-первых, имеется закон, — начал отвечать Иван Федорович, припоминая, чего он мог знать по этому поводу. — Именуется он так: «О детях усыновленных и узаконенных». Закон этот устанавливает порядок усыновления детей. Если коротко, то усыновитель должен быть гражданином государства, где проживает сам и где живет усыновляемый. И иметь возраст старше усыновляемого не менее чем на восемнадцать лет. Под эти условия вы вполне подходите, — добавил судебный следователь, посмотрев на внимательно слушавшую его Алевтину Жгутову. — Еще у вас не должно быть своих детей. И вероисповедания вы должны быть с усыновляемым одного, а иначе ничего не получится…

— Так это понятно. Я уже все это узнала. А с чего начинать-то? — почти с мольбою посмотрела на Ивана Федоровича Алевтина Филимоновна. — Кому и какие бумаги надобно писать?

— Вам следует написать прошение. Так, мол, и так, прошу разрешения на усыновление мальчика одного года, православного, по имени Николай Шиманов. Подаете прошение в окружной суд. Какое-то время судебный прокурор будет рассматривать вашу просьбу, прикидывать все «за» и «против». Возможно, вызовет вас к себе для разговора. Ну и чтобы посмотреть на вас. Не всякому ведь можно такое доверить… Что касается «за», то все необходимые условия для усыновления мальчика вами соблюдены, вы его любите, и мальчик к вам привязался, и условия для его проживания у вас имеются вполне благополучные. Но есть и одно «против». Это то, что у Коли есть бабушка. Мать Зиновия Шиманова. Но, правда, она старая и хворая. Словом, все будет зависеть от прокурорского решения, которое, надеюсь, будет вынесено в вашу пользу, — закончил отвечать Жгутовой Иван Федорович, выложив все, что знал по этому вопросу.

— Благодарствуйте, — поклонилась в пояс судебному следователю Воловцову Алевтина Жгутова. — Дай вам Бог…

— Рад был помочь, — произнес Иван Федорович и кинул прощальный взгляд на довольную рожицу Коли-Васечки.

* * *

В нумере Воловцова на втором этаже «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина» на Большой Проломной улице сидели за столом сам Иван Федорович, Ферапонт Громыхайло, полицейский надзиратель Четвертой полицейской части, и Георгий Ступин, полицейский надзиратель Первой части, которого на днях должны были повысить в должности, назначив помощником пристава. С превеликим удовольствием кушали «Нежинскую» водочку, настоянную на ягодах рябины, закусывая ее салатом из раковых филеек, разварной осетриной, холодным поросенком натурель и ризотто с куриными печенками. Бургонское белое «Монтраше», бутылка которого также имелась на столе, превосходно шло под печеночное ризотто.

— Весьма рад был нашему знакомству, — изрек судебный следователь Воловцов после второй рюмки водки. — И мне за честь было с вами поработать, — добавил он вполне искренне. — Так что благодарю за помощь. Без вас я бы попросту не справился и ни с первым делом, и ни со вторым.

— Да и мы многому у вас понабрались, — с полным ртом произнес Громыхайло, которому всякие там политесы и расшаркивания были чужды. — И мы тоже вам премного благодарны…

— Присоединяюсь в вышесказанному, — вполне политично произнес Георгий Ступин и поднял стопку: — За вас!

— Точно! За вас! — поддержал коллегу Ферапонт Громыхайло и поднял стопарь с водкой, который в его лапище казался совсем крохотным. Уместнее, конечно, смотрелся бы в его руках стакан или даже ковш.

Выпили. Закусили. В какой-то момент Иван Федорович поймал себя на мысли, что ему не очень-то хочется отсюда уезжать. Но… В тот же день судебный следователь по особо важным делам отбыл в Первопрестольную. Странные и загадочные события, происходящие в Москве, требовали его непременного участия…