— Послушай, Фендриков, ты ведь, прежде чем в Казань перейти, поначалу в Свияжске служил? — спросил Ферапонт Громыхайло, как только тот переступил порог его кабинета. В действительности это был даже не кабинет, а служебная комната, в которой полицейский надзиратель принимал посетителей, проводил допросы, оформлял документы. Выглядело помещение скромно, в нем умещался письменный стол, шесть стульев и небольшой шкаф для бумаг.

— Точно так, господин полицейский надзиратель, — ответил городовой и с интересом посмотрел на начальство.

— А не знаком ли тебе, часом, Зиновий Шиманов, он урядником в Свияжском уезде служил.

— Так это, знаю я его, Шиманова-то, — ответил городовой Фендриков. — Видались с ним, и не единожды. Одно время в приятелях ходили, покуда он меня на бабу не променял.

— Неужто? — осклабился Ферапонт Ильич. Про баб слушать всякие разности он любил.

— А все так! Как в песне поется, «нас на бабу променял», — с некоторой долей застарелой обиды ответил городовой Фендриков. — Словом, был приятель и не стало приятеля… Я ему говорю, дежурство закончилось, может, по чекушке выпьем за успешное завершение? А он мне в ответ: «Не могу, барышне своей обещал вовремя быть, должны на речку пойти». Я ему в другой раз: «Может, на рыбалку пойдем, сазан сейчас пошел». А он мне опять: «Зазноба моя попросила меня полы перестелить». И так все время! Как ни спросишь у него, а он все время с зазнобой своей занят, будто бы и дел у него других не имеется! А раньше, бывало, и купаться сходим, и сети на Волге поставим, и в баньке попаримся. — Махнув рукой, добавил: — Чего уж там рассказывать.

— Как бабу-то звали? — поинтересовался Громыхайло, почувствовавший, что Фендриков задет за живое, а сам он находится на правильном пути.

— Наськой, кажись, звали. Фамилию только вот запамятовал, — не сразу ответил городовой.

— И где она живет, тоже не знаешь, — уже без всякой вопросительной интонации произнес полицейский надзиратель Громыхайло, как-то посмурнев лицом.

— Нет, не знаю, — последовал ответ.

Фендриков стоял, скривив брови от недоумения. К чему все эти вопросы? Что знал — то и рассказал, а дальше зачем допытываться? И какое отношение все это имеет к его нынешней службе? Приятель был — и его не стало! Что еще тут выведывать?

Ферапонт Ильич внимательно глянул на городового Фендрикова и грозно изрек следующее:

— Для городового такая слабая память, как у тебя, — беда большая! — И он свел густые брови к переносице.

— Да хорошая у меня память, просто…

— А коли память у тебя хорошая, — перебил городового Фендрикова Громыхайло, — стало быть, тебе без интереса было знать, с кем Шиманов, приятель твой задушевный, дружбу водит. А коли интересу у тебя к товарищам твоим никакого нету, тогда это еще хуже, нежели память худая. Я еще подумаю, а место ли тебе в нашем околотке! — заключил Громыхайло.

— Господин полицейский надзиратель, так я это…

— Свободен, Фендриков, с тобой разговор будет позже! А сейчас мне не до тебя, — грозно произнес Ферапонт Ильич. — Дел по горло!

Городовой Фендриков покинул околоток разобиженный и крайне озадаченный. «Что это на Громыхайло нашло? — невесело размышлял он. — Вроде бы понимающий дядька… Не было с ним прежде такого. А тут прямо озлобился!»

Через минуту полицейский надзиратель позвал к себе в каморку городового по фамилии Ботвинник, также переведшегося из Свияжска.

— Ты мне вот что, Ботвинник, скажи, ты урядника Зиновия Шиманова знал, когда в Свияжске служил?

— Знал, господин полицейский надзиратель. Мы квартиры по соседству снимали.

— Приятельствовали?

— Не особо, — пожал плечами городовой. — Помню, вместе участок от бродяг очищали. Потом оба благодарность от полицмейстера получили. А еще премию — пятнадцать рублев!

— А девка у него какая-то была?

— Была девка, — легко согласился Ботвинник, удивленно поглядывая на начальство и не в силах понять, зачем полицейскому надзирателю интересны были столь интимные подробности из жизни Шиманова. Чем же он стал так знаменит?

— Как фамилия этой девки, помнишь?

— Померанцева ее фамилия, — просто сообщил он.

— Откель знаешь? — спросил Ферапонт Ильич. Так, ради интересу. На что получил вполне исчерпывающий ответ:

— Да как-то само узналось.

Одобрительно кивнул: «У тех, кто на своем месте, все, что надо, как-то само узнается… А этого Фендрикова нужно гнать из полиции! Завтра же вопрос о его пребывании в полиции поставлю перед господином полицмейстером!»

— А где проживает эта девка, тоже знаешь?

— Знаю, господин полицейский надзиратель.

Взяв карандаш и чистый лист бумаги, Ферапонт Ильич потребовал:

— Сказывай.

— В Никольском переулке она проживает. А ее дом третьим будет от храма во имя Святителя Николы Чудотворца.

Громыхайло старательно записал адрес и, подняв глаза на Ботвинника, поинтересовался:

— Значит приятелем не был, а где проживает, знаешь.

— Так немудрено, — в свою очередь удивился городовой Ботвинник. — Мы ж все друг про друга знаем. Свияжск — город невелик, две с половиной тыщи душ всего-то. Ну, может, чуть поболее. А коли мы все про всех знать не будем, то какие из нас стражи порядка будут? Так, фикция одна.

Сей ответ Ферапонту Ильичу очень понравился…

* * *

О разговорах с городовыми было доложено коллежскому советнику Воловцову. Их высокоблагородие кивнул, уважительно посмотрел на полицейского надзирателя Громыхайло и произнес:

— Из вашего доклада следует, что в Свияжске проживает одна девушка, Настей зовут, которая вполне могла приютить у себя Шиманова по старой памяти, так сказать. Я правильно все понял?

— Так точно, — по-военному ответил Ферапонт Ильич. — Вы все правильно поняли, имеется в Свияжске таковая девица, которая могла бы нашего фигуранта приветить…

— А если она замужем? — задал вполне резонный вопрос Георгий Ступин. — В таком случае она приютить у себя Шиманова никак не сможет.

— Так, давайте телеграфируем в Свияжск. Там же почтово-телеграфное отделение наверняка имеется, — высказал вроде бы резонное предложение Громыхайло. — Напишем, так, мол, и так: сообщите нам, пребывает ли замужем жительница вашего города, которую зовут Анастасия Померанцева.

— Нельзя, — отрезал судебный следователь Иван Воловцов. — А ну как кто-нибудь ей расскажет, что из Казани интересуются, замужем она или нет? Так, совсем случайно… А может, даже и преднамеренно. А она об этом поведает Шиманову. И если он у своей бывшей зазнобы, — обвел взглядом обоих полицейских надзирателей Иван Федорович, — она ему об этом непременно сообщит. И Зиновий Иванович опять от нас пятки смажет. Ищи его потом свищи, как ветра в поле, по всей Российской империи…

— Тогда надо ехать в Свияжск, — заключил Ферапонт Ильич, и его высказывание не встретило никаких возражений.

— Так что, мы едем? — глянул на Ивана Федоровича Георгий Ступин, полагая, что вопрос уже решенный.

— Мы — это кто? — насмешливо поинтересовался судебный следователь и обвел пытливым взглядом обоих помощников.

— Мы — это я и Ферапонт Громыхайло, — чуток смущенно ответил полицейский надзиратель Ступин.

— Верно, — изрек Иван Федорович. — Но почти, — добавил он. — Мы — это ты, Георгий Иванович, Ферапонт Ильич и еще я… в вашей компании.

* * *

Крепость Свияжская — а укрепленное огороженное поселение с начальствующими людьми и казной и есть город — в первые десятилетия своего существования (это середина шестнадцатого века) превосходила по своим размерам даже Московский Кремль, то бишь крепость Московскую. Не говоря уж о прочих расейских городах вроде Пскова, Рязани, Новгорода, Владимира и еще нескольких десятках прочих.

Срубили город в конце зимы — начале весны 1551 года в угличских лесах на песчаном бережку Волги. С крепостными стенами, башнями, воротами, церковью и домами воевод. Словом, все как положено для обычного города-крепости. Правда, градостроители, что ставили город, диву давались: что за глупость такая несусветная город ставить в таком непотребном месте: дорог никаких к нему не подведено, равно как и иных подъездных путей, — только птица разве что долетит, да и то ежели с пути не собьется, ибо кругом — лес да лес!. По весне же половину города (коли не весь) и вовсе затопит водою при разливе реки Волги. Хотели с петицею к воеводам идти — уж не измена ли город в таком месте ставить? Ведь явно же просчитались с закладкою нового города… Оказалось — нет, не измена. И не глупость вовсе.

Как только Волга освободилась ото льда и широко разлилась, строители поняли назначение: велено было плоты строить (десятки плотов!), и город приказано было разобрать, каждое бревнышко пометив. Все сомнения отпали — городок возводился вовсе не для стояния, а на вывоз, чтобы плавью и плотами перенести его туда, где велено было стать настоящим городом.

И замысел всего этого дела с городом «на вывоз» оказался на диво прост и вместе с тем хитроумен: поставить в кратчайший срок — покуда противник не спохватился — православный русский укрепленный град посреди бусурманских земель, как военную опорную базу для сосредоточения ратных людей, оружия и съестных припасов ради скорого взятия Казани.

Как только Волга пошла, разобранный город сплавили на плотах вниз по реке и пристали у овала Круглой горы — останца, что высился меж Свиягой и Щукой, уже очищенный от леса трудами ратников грозного царя. Там всего за четыре недели вновь собрали крепость, и к середине лета 1551 года город уже стоял на горе, ощетинившись стенами и башнями, с войском внутри — готовый, если понадобится, и осаду долгую выдержать.

Однако ни осады, ни иных военных действий не последовало. Напротив, потянулась во вновь выстроенный град луговая и горная черемиса[30] — с поклонами да прошениями, через воевод к русскому царю, чтобы не ходил на них войною, а принял под свою руку. Понимали люди: ханству Казанскому приходит скорый конец.

Так и стал Свияжский град военной базой для взятия бусурманской Казани, что и было благополучно исполнено уже через год молодым царем, которому всего за пару месяцев до падения города сравнялось лишь двадцать два года.

Город со временем ширился, обрастал посадами и слободами, множился жителями, и ко времени, как судебный следователь Воловцов с полицейскими надзирателями Ступиным и Громыхайло тряслись по дороге в Свияжск, насчитывал где-то около двух тысяч восьмисот жителей, занимающихся рыболовством, коневодством, торговлей да служением Богу. Шутка ли: два монастыря в городе — женский да мужской плюс загородная Макарьевская пустынь — да двенадцать приходских церквей. Не город, а что ни на есть ассамблея храмовая. И коли смотреть с берегов рек Свияги, впадающей в нее Сулицы (в стародавние времена эта река была самостоятельным притоком Волги), Щуки и Волги, так стоит гора, зовомая Круглой, а на ней купола церковные, и более как бы ничего и нет.

Омывался город озером Щучьим и двумя реками, Щукой и Свиягой, что за Круглой горой сливались и впадали в Волгу, создавая что-то наподобие клина. Свияжск в сей клин взводился весьма глубоко и тем самым оказывался защищенным с трех сторон водной гладью, которая, случалось, разливалась так, что глазу едва хватало углядеть с одного берега другой. С остальной частью суши город был соединен западной его частью узким перешейком, по которому в город и из города ехали повозки, шарабаны, телеги с разным скарбом и топали пешим ходом те, кому надобно было топать. Конечно, судебному следователю по особо важным делам можно было со своими помощниками Громыхайло и Ступиным проехать в город через этот перешеек. Но это означало, что пришлось бы сначала переправляться на правый берег Волги, что было не просто, да и ни к чему. А так Воловцов с полицейскими надзирателями ехали по берегу левому по довольно накатанной дороге и попали в город по мосту через реку Щуку, уже вскрывшуюся ото льда.

Как переехали мост, тут вам сразу и Никольский переулок, одним концом упирающийся в берег Щуки, а другим смыкающийся с оградой церкви во имя святителя Николы Чудотворца. В переулке том — дом под зеленой крышей с чердачком-мансардой. А в доме — молодая женщина проживает, Настей зовут. И, похоже, не одна она в доме. Потому как ежели смотреть с улицы в окна, то через неплотно задвинутые занавески можно углядеть, что в доме два человека. И, скорее всего, один из них — мужчина…

— Похоже, Шиманов здесь, — почему-то перешел на шепот Георгий Ступин, поглядывая на окна дома.

— Похоже, что так, — согласился судебный следователь Воловцов и обратился к Громыхайло: — Давай-ка, Ферапонт Ильич, огородами с тылу зайди. А то, сам знаешь, у этого господина привычка скверная имеется — из окон любит выпрыгивать…

— Сделаю, — кивнул Громыхайло и будто испарился.

Обладал он такой привычкой: вроде бы только ему наказ сделал, потом на секунду отвернулся, а когда повернулся обратно, его уж и след простыл — поручение поспешил выполнять. И как только ему удавалось, здоровяку такому, столь быстро двигаться и натурально исчезать из виду, будто пару мгновений назад его вовсе не было рядом?

Судебный следователь Иван Воловцов вместе с полицейским надзирателем Георгием Ступиным пошли в дому открыто, сами отворили калитку и, поднявшись по ступеням крыльца, постучали в дверь:

— Хозяева, есть кто?

Ждали недолго. Входная дверь открылась, и взору судебного следователя и полицейского надзирателя предстала миловидная молодая женщина, которая вопросительно смотрела на них.

— Мы войдем, — без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Георгий Ступин и первым ступил за порог. За ним последовал Иван Федорович, не сводящий взора с хозяйки дома.

В глубине дома послышались неясные звуки передвигающегося человека.

Ступин кинулся в комнату, увидел раскрытое окно и услышал громкий возглас Ферапонта Громыхайло, раздававшийся снаружи:

— Далеко собрался, Шиманов?

Женщина невольно ахнула, прижав к груди руки.

— Не беспокойтесь, вас это не касается, — попытался мягко успокоить хозяйку дома судебный следователь Воловцов, заметив ее встревоженные глаза.

Но, встретившись с этим взглядом, он невольно осекся. В глазах Насти читалась отчаянная решимость — такая бывает у матерей, готовых защитить своего ребенка, или у любящих жен, способных пожертвовать собой ради спасения любимого.

Воловцов невольно задался вопросом: кто же она для него, эта доверчивая женщина? Какие слова он успел ей сказать, что она готова поставить на кон собственную свободу?

— Вам чего от нас надобно? — услышал резкий и громкий голос хозяйки дома Иван Федорович.

Ну вот, уже «от нас». Как же скверно все обернулось. На этот миг бедная хозяйка почти не отделяет себя от Зиновия Шиманова — убийцы детей. Наверное, она этого еще не знает. Он ведь не глупец, чтобы открыто говорить о себе нынешнем.

Женщина по-прежнему видит в нем того самого отставного полицейского урядника, который когда-то ухаживал за ней, но — не сложилось. А теперь он вернулся спустя годы, будто чтобы восстановить отношения, чтобы стать ее мужем. Значит, все это время он думал о ней, не забывал. И она вспоминала его. Полагает, что перед ней прежний Зиновий, которого она когда-то знала.

Но в действительности он уже переродился. Внутри остался лишь матерый зверь: от прежнего Шиманова — лишь оболочка. А в сердце — звериная злоба, тяжелый, невыносимый дух. Молодая женщина пока этого не чувствует. Любит ли она его? Похоже, что он ей не безразличен…

Если так — вот вам еще одна искореженная Шимановым судьба: девушки Анастасии, которая, надеясь на счастье, вдруг получает от жизни удар прямо под дых.

— От вас, сударыня, — совершенно ничего, а вот от вашего квартиранта… — И, не договорив, судебный следователь по особо важным делам направился к выходу из дома…