Полицейские надзиратели Ступин и Громыхайло сбились с ног, разыскивая по всему городу Зиновия Шиманова. Они обошли десятки мест — от захудалых харчевен и трактиров с ночлегом до степенных городских гостиниц, где мог затаиться беглый убийца.

Без передышки теребили и свою сеть осведомителей, понуждая каждого, по мере его ловкости и рвения, вынюхивать след нужного человека. Так доносчики отрабатывали благосклонность этих двух служителей закона: кто спустя рукава, а кто и с усердием, достойным лучшего применения.

Вскоре до Георгия Ступина дошли сведения от одного из осведомителей: у Райки-Червонец, то есть Раисы Десятниковой, снимал комнату некий бабан[29], который, по описанию, точь-в-точь походил на разыскиваемого Шиманова. Эти новости, как свежий порыв ветра, немедленно долетели до судебного следователя по особо важным делам, высокоблагородия Ивана Федоровича Воловцова.

Не откладывая, Воловцов, ведомый Ступиным и Громыхайло, направился в Собачий переулок, где скрывалась та самая Райка-Червонец. Квартирка ее встретила их тусклым светом керосиновой лампы, тихим потрескиванием печки и запахом подгорелого мяса. Женщина оказалась миловидной, с заметными следами прежней красоты, но с усталым взглядом вдовы и с привычкой к частым возлияниям. Некогда она была замужем за купцом первой гильдии Пантелеймоном Медниковым и от него унаследовала пару доходных домов, с которых и жила последние восемь лет, не тужила, как сообщали городские сплетни.

Когда Воловцов с полицейскими переступил порог, Раиса Десятникова, едва заметно пошатываясь, вышла к ним навстречу. Ее легкая опьяненность была привычной, но никак не мешала ясности речи и сообразительности — глаза ее плутовато блестели, а слова произносились четко, будто отточенные.

Представившись хозяйке, Иван Федорович спросил:

— Снимал ли у вас комнату господин Зиновий Шиманов?

— Возможно, — легко согласилась Десятникова. — Правда, фамилий я не запоминаю и паспортных книженций не спрашиваю.

— Вот как? Почему же? — удивился Воловцов. — А если вдруг полиция спросит, вот как мы сейчас, например.

— Да потому что дом, в котором я сдаю квартиры, весь мой! И я сама устанавливаю в нем правила. Кого хочу, того и впускаю, а не всех подряд! А случается, и отказываю в проживании. Без всяческих объяснений. И на это я имею полное право. Вот, к примеру, третьего дня отказала в сдаче комнаты одному отставному штабс-ротмистру.

— И почему же? — не без интереса полюбопытствовал Иван Федорович. — В чем же он так провинился?

— Да потому, что мне рожа его бульонная не понравилась, — прозвучал хмурый ответ Раисы Десятниковой. — Что до Зиновия… Да, был, припоминаю, — после недолгого раздумья заявила она. — Я его Зинкой про себя звала, — добавила с легкой ухмылочкой Райка-Червонец. — Так запоминать легче… Ничего так из себя мужчина, видный. Только вот затюханный какой-то…

— Что значит — затюханный? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Ну, такой… Будто бы все время опасался чего-то, — последовал ответ домовладелицы.

— Ясно… Долго он у вас проживал? — задал новый вопрос судебный следователь по особо важным делам.

— Заплатил за месяц. А прожил всего четыре дня, — ответила Раиса Десятникова. — Такое, знаете ли, редко случается. Чаще бывает наоборот, месяцами оплату за проживание дожидаешься, а тебе все одно талдычат: завтра да на следующей неделе… Может, потому я его еще запомнила, — добавила Десятникова.

— И куда он съехал? — по инерции задал вопрос Иван Федорович, хотя заранее предполагал ответ.

Райка-Червонец удивленно уставилась на судебного следователя. Так смотрят либо на тупых учеников, сморозивших несусветную глупость, либо на тех, у кого явно не хватает мозгов:

— А мне почем знать? Не докладывают мне.

По приказу судебного следователя Воловцова Георгий Ступин стал собирать сведения о самом Зиновии Шиманове. Еще через день, когда кое-что прояснилось из его биографии, Георгий Иванович явился к Ивану Федоровичу, чтобы доложить о том, что узнал. Открыв папку, принялся зачитывать:

— Полное его имя — Зиновий Иванович Шиманов. Возраст — тридцать один год. Уроженец села Куралово Щербетской волости Спасского уезда Казанской губернии. Окончил трехлетний курс земской школы в Куралово. По достижении двадцати одного года был призван в армию и четыре года отслужил в пехоте. Уволившись в запас после прохождения воинской службы, поступил в полицию и три года прослужил урядником в Свияжском уезде. Последний год служил урядником в пригороде Свияжска при уездном полицейском управлении. Похоже, служил хорошо, нареканий не вызывал, ежели из весей был переведен в уездное управление в городе. Завершив службу в полиции, переехал в Казань и принял должность мелкого приказчика в одном из магазинов торгово-промышленного товарищества на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». Обязанности приказчика исполнял, судя по всему, добросовестно и проявлял разумную инициативу. Посему по истечении недолгого времени был назначен уже приказчиком разъездным, а иными словами, коммивояжером, в обязанности которого входил поиск новых оптовых покупателей. Зиновий Шиманов совершал вояжи по городам и весям губернии, и не только Казанской, но и соседних. Таких как Вятская, Симбирская, Самарская и даже Нижегородская. В коих демонстрировал товары торгово-промышленного товарищества на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев», главным образом чая, пиленого сахара и сахарного песку. Более того, при нахождении заказчиков на указанные товары Шиманов имел право заключения сделок от лица «Товарищества на паях», имея от этого свой процент. Каков он — узнать не довелось. В начале 1902 года Зиновий Иванович женился. Замуж взял Эльвиру Максимовну Горячеву, двадцати одного года от роду, уроженку города Казани. В феврале 1903 года у них родился сын, которого назвали Николаем. В марте 1904 года Зиновий Иванович Шиманов находился под следствием в городе Козьмодемьянске. Ему вменялись мошеннические действия и составление подложных документов при оформлении сделок с оптовыми покупателями чая и сахара плюс незаконное присвоение чужих денежных средств. Обвиняемому Шиманову грозил тюремный срок и ссылка, однако он вернул присвоенные деньги их владельцу и заплатил штраф по суду. После чего был отпущен на свободу.

Невесело хмыкнув, Иван Федорович поинтересовался:

— Как это ему удалось?

— У меня объяснений не имеется. Полагаю, что дело здесь нечисто и требуется специальное разбирательство, — закончил доклад Георгий Ступин и, закрыв папку, немного виновато посмотрел на Ивана Федоровича. Хотя никакой вины полицейского надзирателя Ступина в том, что Шиманов не в остроге, а на свободе, конечно, не имелось.

— С этим вопросом мы после разберемся… И обстоятельно! Дай только время! — заверил Ступина судебный следователь Воловцов. — Родственники какие-нибудь у Шиманова имеются?

— Мать, — ответил полицейский надзиратель. — Проживает в селе Куралово, откуда родом.

— Так, может, Шиманов к ней как раз и подался? — предположил Иван Федорович.

— Может, — охотно согласился с ним Георгий Ступин. — Но на его месте к матери бы я не поехал. Схоронился бы у того человека, о котором мало кто знает. А лучше, если никто не знает. А тут — мать…

— Согласен с тобой, Георгий Иванович. — Иван Федорович кивнул, немного подумал и добавил: — Только тебе к ней наведаться все же придется. Вместе с Ферапонтом Ильичом. Вдвоем, оно как-то сподручнее будет. Коли Шиманов там — в оковы его и везите сюда! Коли в Куралово его нет — разузнайте все подробнейшим образом, где он может скрываться, и обратно.

— Все понятно, — ответил Ступин. — Разрешите приступать?

— Приступай. С богом!

* * *

Село Куралово стоит на руинах старого булгарского города, коего названия уже никто не помнил. Сюда, в старое, разрушенное едва ли не до основания городище близ реки Сулица, свозили русских пленных мастеров, чтобы они трудились на мурз, беков и прочую местную знать в качестве рабов. Отсюда и название — Куралово, то бишь производное от «куллар», что переводится как «рабы». Русскому уху название Кулларово пришлось не по нраву — цеплялось за язык, ломалось на слогах, звучало чужеродно и неловко. Слово выходило корявым, будто сапог не по ноге. А вот Куралово легло мягко, покатилось свободно, словно всегда здесь и жило. Так и повелось: язык, как известно, выбирает дорогу покороче да поудобнее.

На селе том жили мастера на диво: кузнецы именитые да рудознатцы, что по одному взгляду на камень ведали, где в нем жила руда. Были и ветошники, и сапожники, и чоботные мастера — такие, что духовенству обувь справляли не хуже столичных умельцев. Сермяжники да кафтанники кроили добротную одежду, золотых и серебряных дел мастера выводили тончайший узор, медники звоном молота будили утро, бочарники ставили крепкие бочки, гончары крутили послушную глину, а печники знали тайну живого огня. И прочий люд мастеровой — всяк в своем деле смышленей и сноровистей иного.

Рабами их числили нередко лишь на бумаге. Работали они чаще в охотку, с охотой и выдумкой, нежели из-под палки. А известно: что поневоле делается — выходит грубее да хуже, чем то, во что душа вложена.

Со временем обзаводились они семьями, ребятишками, ставили крепкие избы, распахивали землю и пускали корни глубже с каждым годом. Так и выросло на казанских землях русское село — со своим укладом, с привычками, с верой, — и никому это не казалось чем-то дивным или чуждым.

И когда пала Казань под ударами ратников грозного царя, в жизни села почти ничего не переменилось: как жили прежде, трудом да мирским ладом, так и продолжали жить, будто большая история прошла стороной, лишь дальним гулом откликнувшись за лесами и реками.

Куралово и по сей день село немалое — душ восемьсот с лишком наберется. Стоит в нем церковь, однопрестольная, деревянная, во имя Спаса Преображения, — не так давно выстроенная на средства купца Воронина.

А прежний храм, еще в 1864 году поставленный, постигла злая участь. Как занялся он огнем — никто толком не знает. Стоял себе, стоял без малого сорок лет, людей радовал стройностью и тихой красотой и вдруг в одночасье в 1900 году вспыхнул. Полыхнул разом, будто сноп сухой соломы кинули в костер.

Больше всего жалели чудотворные иконы, сгинувшие в огненном пекле. Священник кинулся было их спасать, да сам едва не погиб, вырвался из дыма и жара чудом, обожженный, полуживой. Так и осталась о том пожаре в народе память — темная, горькая, недоговоренная.

При храме во имя Преображения Господня действовала церковно-приходская школа. Имелась в селе и земская — на удивление основательная. Там, помимо обычных наук, учили Закону Божию, арифметике, чтению, письму и церковному пению, да еще преподавали географию и отечественную историю — редкость по тем местам, не во всяком крупном селе губернии такое встретишь.

Два заводика небольших небо коптят — спиртогонный да сыроваренный. Три ветряные мельницы обеспечивают помолом не только самое село, но и ближайшие поселки и деревеньки, каковых с десяток, пожалуй, недалече от села наберется. Еще на селе имеются кузня, универсальный магазин, три мелочные лавки и несколько улиц и переулков с собственными названиями. На одной из улиц под немудреным названием Зеленая и проживала мать Зиновия Шиманова Феодосия Яковлевна.

Когда полицейские надзиратели Ступин и Громыхайло постучались в дом матери Зиновия Шиманова, им долго не открывали. Сперва за мутным оконным стеклом проступило расплывчатое, сморщенное старушечье лицо — мелькнуло, настороженно всматриваясь: кого это еще бог принес?

На второй стук лицо уже не показалось, зато спустя минуту дверь чуть приотворилась, удерживаемая изнутри цепочкой. Из темных сеней донесся встревоженный, надтреснутый старушечий голос:

— Вам кого, господа полицейские?

— Мы к вам по поводу сына вашего, Зиновия Ивановича. Он дома? — как можно благодушнее произнес Ферапонт Громыхайло и изобразил на лице улыбку. Получилось не очень. С такими натянутыми улыбками, сплевывая кровь в урну, пациенты зубоврачебных клиник благодарят лекарей-дантистов за только что выдернутый зуб.

— Нету его, — последовал не очень вежливый ответ, после чего старуха долго откашливалась. Верно, была нездорова.

— А куда он вышел и когда придет, можете нам рассказать? — вкрадчиво поинтересовался Георгий Ступин и тоже изобразил на лице улыбку. Она у него поучилась немного получше, нежели у его товарища.

— Он никуда не выходил. Его нету тут…

— Так он к вам что, не приезжал? — словно бы удивился полицейский надзиратель Громыхайло. — А нам сказали, что он к вам поехал несколько дней назад.

— Кто сказал? — подняла Феодосия Яковлевна взор на Ферапонта Громыхайло и зашлась в кашле.

— Так это, знакомые его, — едва нашелся что ответить полицейский надзиратель, дождавшись, когда старая женщина откашляется.

— Врут эти ваши «его знакомые», — не без язвочки в голосе заявила Феодосия Яковлевна. — Не приезжал он сюда.

— А когда вы его последний раз видели? — поинтересовался Ступин.

Женщина задумалась. Наконец произнесла:

— Так и не вспомню уже. Давно уж он ко мне глаз не кажет… Позабыл совсем о старой матери.

— Что ж, Феодосия Яковлевна, извиняйте за беспокойство, — изрек Георгий Ступин, и полицейские надзиратели удалились.

— А ежели мамаша врет? — задал резонный вопрос Ступину Ферапонт Громыхайло. — И когда мы с ней разговаривали, ее сынок сидел себе на кухне и пил чай?

— Это мы сейчас у соседей проясним, — промолвил Георгий Ступин. — Ежели Шиманов сейчас здесь хоронится или недавно был, да уехал, кто-то да видел его. Иначе и не бывает.

Прав был Георгий Иванович. Так не бывает, чтобы человек появился в селе, побыл в нем да уехал, и никто бы его при этом не заметил. И тем более к матери бы не зашел.

Человек, как тут ни крути, существо материальное — из плоти, костей и прочих прозаических составных частей, доступное глазу и не вызывающее никаких сомнений в том, что оно существует. Это вам не какая-нибудь призрачная выдумка, то ли существующая, то ли мерещащаяся. Люди-невидимки водятся исключительно в сказках да на страницах книг, вышедших из-под пера писателей с особенно богатым — а местами и бурным — воображением. В реальной жизни невидимых людей не существует. Никогда не существовало. И, к счастью, вряд ли когда-либо предвидится.

Однако никто Зиновия Шиманова на селе не видел, и опрос соседей ничего не выявил. Вернее, результат он все же принес: Зиновий Иванович Шиманов, несмотря на то что матушка его последнее время шибко хворает, в Куралово не объявлялся уже давно, с тех самых пор, как невесту свою показывал. Пожил недели две у матери и укатил обратно в свое обиталище. И не видывали его после этого в Куралово вовсе…

С тем и возвратились полицейские надзиратели в Казань. Доложили судебному следователю Воловцову: так, мол, и так, означенный фигурант Зиновий Шиманов в селе Куралово не объявлялся.

— Ну что ж, — резюмировал судебный следователь Воловцов, — значит, его надо искать в другом месте…

Надо полагать, в то самое время, когда Георгий Ступин и Ферапонт Громыхайло тряслись по дороге в Куралово, Иван Федорович предавался размышлениям — занятию для судебного следователя, да еще по особо важным делам, не просто полезному, а прямо-таки служебно обязательному. Ибо как же иначе исполнять возложенные обязанности, не сообразуясь умом с «Наказом» от восьмого июня 1860 года и прочими наставлениями, вплоть до солидного «Руководства», заботливо составленного для следователей и изданного уже в благословенные девяностые годы?

Да и вообще, если рассудить здраво, думать людям — самым разным, независимо от чинов, званий и степени важности дел — никогда не вредно. И даже, случается, бывает полезно.

— И где же это место? — поинтересовался Ферапонт Громыхайло.

— Зиновий Шиманов ведь в урядниках в Свияжском уезде служил, — начал излагать свою мысль Иван Федорович. — Потом год при уездном управлении службу нес. Верно?

— Точно так, ваше высокоблагородие, — ответил полицейский надзиратель Громыхайло.

— Убежден, что он мог к кому-то из знакомцев по службе в свияжской полиции наведаться да и остаться на время у него, — посмотрел на Ивана Федоровича Георгий Ступин.

— А что? Может, в Свияжске у него дружок какой имеется. И не обязательно из полиции… — посмотрел на полицейских надзирателей судебный следователь по особо важным делам. — Надо бы разузнать… Вот вы и разузнайте!

— У нас в Четвертой части двое городовых служат, Фендриков и Ботвинник. Оба служили в Свияжске, откуда к нам и перевелись, — раздумчиво произнес Громыхайло. — Поспрошаю их. Авось чего знают про Шиманова…

— Поспрошай, Ферапонт Ильич, поспрошай, — заключил Иван Федорович и с надеждой посмотрел на полицейского надзирателя.

Громыхайло кивнул и озадачился. Оно ведь как: коли начальство просит, надо исполнять. Потому как просьба начальника — она тоже приказ…