Зиновий подошел к двери, половицы предательски застонали под его шагами, и через мгновение он рванул прочь куда глаза глядят. На ходу набросил на голову шапку и подбитую ватой чуйку и плечом с треском выбил оконное стекло, оставляя за собой разлетевшиеся осколки. Слыша, как за ним гнался полицейский, он прибавил шагу, свернул в узкий проулок, затем еще в один — и уперся в покосившийся забор, готовый рухнуть при малейшем толчке. За заброшенной преградой чернел домишко, обугленные остатки стен, обвалившаяся крыша, разбросанные угольные бревна. Он стоял, словно скелет, уныло глядя на улицу пустыми глазницами оконных проемов.
Шиманов забежал за забор, спрятался за остатками дома. Полицейского, что побег за ним, видно не было. Очевидно, Ферапонт Громыхайло дрался лучше, нежели бегал.
Зиновий с трудом отдышался и стал думать, как ему поступить дальше. Пошарил в карманах, нашел тридцать восемь рублей — все, что осталось от его махинаций с фальшивыми документами и авансовыми выплатами за оптовые поставки чая и сахара от несуществующего торгового товарищества. Естественно, за вычетом гонорария судебному следователю и штрафа по суду. Быстро разошлось его богатство! Будто бы на широкую ногу пожил. Впрочем, оставшихся денег вполне хватит, чтобы снять комнату на несколько месяцев (и даже столоваться) там, где не спрашивают паспортных книжек и не интересуются, кто ты и откуда пожаловал.
Ну а после будет видно…
Примерно с час он просидел в укрытии, не смея даже мельком выглянуть из-за обугленных стен сгоревшего домишки. Решение казалось верным: а вдруг фараон, что гнался за ним, все еще бродит где-то поблизости, высматривая его среди узких переулков.
Наконец, решившись, он выглянул, быстро огляделся по сторонам и осторожно выскользнул из своего укрытия. Потопал по направлению к Собачьему переулку, отыскал дом, где сдавались комнаты студентам, блудницам, мелким ремесленникам, недавно приехавшим крестьянам и прочему сомнительному и пьющему люду, крепко держащемуся за свои случайные, но зачастую неплохие заработки.
Зиновий нашел тихую, подходящую комнатку, где можно было спокойно обустроиться, предупредил хозяйку, что будет принимать завтраки и обеды за отдельную плату, и передал деньги за месяц вперед. После этого перекусил в ближайшей харчевне: теплый супчик, отварная телятина — и косушка[27] водки, чтобы поднять хотя бы на толику унылое настроение. Вернувшись, он едва переступил порог, как тотчас рухнул на постель и заснул, будучи чрезвычайно усталым, ощущая, что тревога наконец на время отступила.
Вначале ему приснилась Эльвира. Она была в каком-то огромном сарафане, беременная (верно, Колькой) и отплясывала под заведенный граммофон какой-то непонятный танец — то ли польку, то ли кадриль, и ее большой живот ходил ходуном. В паре с ней плясал учитель арифметики слободского земского начального училища ненавистный Зиновию Тимофей Боборыкин. Делая перестроения в танце, гадский учитель трогал пухлый живот Эльвиры и натужно хохотал. Глаза его через очки казались огромными и выпуклыми, как у гигантской жабы.
Потом танцующая пара исчезла, и в туманной дымке появился город. Вернее, городок на высоченном холме, окруженный с трех сторон водной гладью. Весь в куполах монастырских и приходских церквей, перезвон которых слышен далеко по обоим берегам рек под названием Щука и Свияга.
В городке том уютный дом с огородом под зеленой крышей с чердачком-мансардой. В доме девица красная одна-одинешенька дни свои коротает. Только в отличие от названий рек имени ее он либо не знает, либо не помнит, хотя на лицо она ему вроде бы хорошо знакома. Верно, встречались когда-то. Только вот когда? И не вспомнить… Все забылось! Верно, в какой-то другой жизни то было. Чувствовал, что от нее доброта исходит, которой так ему не хватало… Но как только он стал подходить к дому, он пропал, растворился в неясной дымке, а вместо него появилась яма черная, огроменная и глубокая — дна, сколь ни вглядывайся, не увидать. И что-то его в эту яму тянет, сила какая-то неведомая и непреодолимая: идти он не хочет, а идет. И вот он уж стоит у самого края, и вот-вот сорвется в бездну сию и полетит камнем вниз. Хочет кричать — а не может. Хочет назад отойти — ноги не слушаются, подкашиваются. Тут вроде птица какая-то порхнула из-под ног — пошатнулся он, не удержался на губительном краю и полетел в эту самую черную бездонную яму. Летел долго, пытаясь ухватиться за края ямы, а краев-то и нету! И вот уже дно близко, а на дне камни острые торчат, и он о них вот-вот шмякнется и — тогда конец! И вот до дна ямы остается пять сажен, две, одна, и он… проснулся.
Вставать охоты нет никакой, так бы и провалялся до глубокого вечера. Да еще настроение из-за сна, который после пробуждения не забылся, а, напротив, ясно запечатлелся в памяти, будто все, что снилось, происходило наяву, было препаршивейшее. Будто и правда оступился не столь давно и в яму глубокую слетел. И незнамо как выбрался. Да и выбрался ли?..
Зиновий все же поднялся, походил по комнате, потом испил водицы студеной и сходил в нужник. Стал думать, как поступить дальше… Отсидеться здесь малость, а потом к матери двинуть? Так фараоны как пить дать найдут. Про мать им наверняка уже известно. Да и сколь тут времени высиживать придется? Ведь всему городу известно, что в Собачьем переулке окромя студентов да полунищих пьянчуг мастеровых всякий сброд комнаты да углы снимает. Сюда в первую очередь и решат наведаться фараоны, когда розыск на него повсеместно объявят. Поспрошают кого надо — у легавых наверняка здесь свои уши да глаза имеются — те на него, Зиновия Шиманова, и выведут. Нет, надобно что-нибудь более подходящее поискать, о чем гурты[28] не ведают…
И тут Зиновию вспомнилась его трехлетняя служба полицейским урядником в Свияжском уезде. Последний год он был причислен к уездному полицейскому управлению и уже служил урядником в самом городе Свияжске, вернее, в его пригороде.
И там судьба свела его с девицей по имени Настя. Ладная была, лицо пригожее, а взгляд — смиренный. И он мужчина видный, крепкий, высокий, с военной выправкой. Так почему бы им не быть вместе, делить жизнь одну на двоих?
Меж ними зародилась симпатия — тихая, но заметная. Да только матушка Насти оказалась против: «Не хочу, — говорила она, — чтобы дочь за полицейского урядника вышла. Да и жалованье у него, верно, сущие гроши…» Хотя на самом деле оно было вполне приличным: двести рубликов в год, да еще полсотни выдавалось на обмундирование, а кое-что из этих денег удавалось сэкономить… В общем, жилось не бедно, да и стабильность имелась.
«А что, если навестить Настасьюшку Померанцеву? Авось не забыла», — думал Зиновий. В Свияжске с путными женихами всегда было туговато: выбирать особо не приходилось. А вдруг она доселе незамужняя? Коли так — авось, что-то и выйдет и жизнь вместе засияет по-новому…
От Казани до Свияжска верст около шестидесяти. Дорожка в апреле месяце — не приведи господь: сплошные ямы да ухабы и грязюка по колено, а то и повыше… Дважды застревали в бездонных разлившихся лужах, больше похожих на небольшой пруд. Еще малость, и карасик мелкий плескаться в них начнет. Приходилось лошадке помогать повозку из грязи вызволять. А сама бы она одна не справилась. Возница хотел даже взад вертаться, да Зиновий умаслил его денежкой, — кое-как, но поехали дальше.
Умаялись от такой дороженьки все трое: и возница, и пассажир, и лошадь. Получше дорожка стала, как к реке Щуке стали подъезжать. И лошадка взбодрилась, почуяв конец пути, даже как-то бодрее захрапела. А может, и знала, что конец, — поди их разбери, что у них там в их больших головах. Потом через мосток переехали — и вот вам град Свияжский! И от речного бережку в точности поперек него переулок небольшой начинается, Никольским называется. А посередь переулка оного — дом с зеленой крышей с чердачком-мансардой. Как увидел его Зиновий Шиманов, сердце аж захолонуло. И ноги как-то ослабли. Ну прям как у вьюноши безусого, право.
Во дворе — женщина молодая бельишко стираное по веревкам развешивает. Пригляделся Зиновий — вроде нет подштанников мужских. Стало быть, нет и мужика в доме.
Подошел, окликнул:
— Настя!
Молодая женщина обернулась и присела:
— Ах…
Сердце будто бы по ребрам застучало, и каждый удар отзывался эхом в висках.
— Не бойсь, — как можно мягче постарался произнести Зиновий, хотя голос подкачал и выдал фразу с хрипотцой. — Я это…
Настя поднялась и какое-то время настороженно смотрела на Шиманова, словно не веря, что перед ней именно он. А Зиновий стоял и улыбался: «Глупо так, как какой-нибудь деревенский дурачок». А Настя… Она была той самой прежней девушкой, которая так изучающе и трепетно смотрела когда-то в его глаза…
— Я зайду? — глухо спросил Шиманов.
Девушка молча кивнула, забрала пустой таз и прошла в дом. Следом за ней вошел и Зиновий.
Она угощала его вчерашней слегка пересоленной ухой, жареной картошкой на сале и еще кое-какими разносолами, собранными на скорую руку. Разговаривали мало, почти не глядя друг на друга, как если бы между ними протянули невидимую преграду. То ли это было стеснение, то ли настороженность, вызванная внезапным появлением Зиновия, которого никак нельзя было ожидать, то ли это был тихий страх перед тем, что вот-вот может произойти.
— Если бы не твоя матушка, мы бы с тобою тогда поженились, — глухо произнес Зиновий после долгого молчания, и наконец-то их взгляды встретились. — Все к тому шло… И тогда все было бы по-другому. И жизнь была бы другая, и не случилось бы того… — тут он прикусил язык и опасливо глянул на Анастасию, — что случилось. — Шиманов вздохнул и огляделся: — А где она сама-то, матушка твоя?
— Она год назад умерла, — едва слышно прозвучал ответ.
— Так ты теперь одна живешь? — с едва заметной надеждой спросил Зиновий.
Хотя и без слов все было ясно: в доме она действительно одна, совсем одна-одинешенька. И все же ум в такие минуты будто запаздывает, мысли спотыкаются друг о друга, соображение происходит медленно, тяжеловато, словно каждое решение вязнет в густой тишине, а сердце бьется громче, перекрывая голос разума.
— Одна, — ответила Настя и пригладила ладонью скатерку на столе, хотя складок никаких на ней не наблюдалось.
Братьев-сестер у Анастасии не имелось, отца — и не его одного среди жителей Свияжска — убило еще в русско-турецкую войну, и проживала она только с матерью. А вот теперь не стало и ее… Уже совсем тоска!
— А что ж замуж не вышла? Ведь хороша собой и от кавалеров, наверное, отбоя не было.
— Были кавалеры, свататься приходили. Вот только не нашелся еще тот, с кем я захотела бы жизнь свою скоротать, — с долей печалинки произнесла Анастасия Померанцева и с некоторым вызовом посмотрела на Зиновия Шиманова. — Не самой же мне ухажеров себе выискивать…
— А со мной — захотела бы?
— Чего хотеть-то? — не поняла вопроса Настя, думая о чем-то своем.
— Чего, чего… — негромко пробормотал Зиновий Шиманов. — Жизнь коротать…
Вопрос остался без ответа. Но понятно было все и так. Если бы Настя посчитала нужным его не привечать, то не пригласила бы в хату, не угощала бы ухой и жареной картошкой на сале. Она бы даже не ответила на его приветствие и молчком вернулась бы в избу, оставив его стоять на пороге, словно чужого.
На ночь Шиманов остался у Насти. Конечно, он мог бы остановиться в одной из двух городских гостиниц. Или снять меблированную комнату. Но, во-первых, в гостиницах надлежало называть себя и цель своего прибытия в город (а во многих гостиницах и меблированных комнатах требовалось еще и указывать место, откуда прибыл). А это для Зиновия Шиманова было крайне нежелательно: он бы хотел, чтобы, кто он и откуда приехал, знало как можно меньше людей. Во-вторых, Настя отнюдь не настаивала, чтобы он снял гостиничный нумер или поселился бы в меблированных комнатах. Напротив, несмотря на то что назавтра по городу поползут слухи о том, что Анастасия Померанцева приветила у себя приезжего мужика, она просто и без всякой задней мысли постелила ему в другой комнате. И это было куда красноречивее любых слов: она вовсе не собиралась прогонять его. Более того, это означало, что она намерена оставить Зиновия у себя. И, возможно, жить с ним…
Назавтра по Свияжску и правда поползли слухи, что у Насти Померанцевой поселился какой-то приезжий мужик. Когда ее знакомые интересовались, кто он да откуда прибыл, женщина на полном серьезе отвечала, что это ее дальний родственник погостить приехал. Может, даже задержится надолго.
— Насколько надолго? — интересовались у нее соседи.
— Не знаю, — пожимала Настя плечами. — Может, на неделю. А может, и на месяц-другой. Не прогонять же его…
— Тоже верно, — прозвучал сдержанный ответ.
Кто-то ей верил. А как же иначе? Родня — она и в Африке родня: коли человек с дороги объявился, не под забор же его гнать. Не по-людски это, не по-божески. Принять, обогреть, накормить — вот и весь сказ.
Другие, конечно, сомневались. Да только городок Свияжск — не город даже, а так, разросшееся село: улицы хоть и мощеные, да керосиновых фонарей на столбах всего с пару десятков и наберется, и те по вечерам чадят да моргают. Людей пугают! Тут каждый про каждого знает больше, чем о себе самом. И все же дурного слова про Настю за долгие годы никто никогда не сказал. Жила тихо, никому не мешала, работала справно, людям помогала — словом, человек светлый.
Вот и выходило у обывателей просто: раз приветила мужчину, стало быть, либо и впрямь родня объявилась, либо дело к свадьбе идет. А уж что там на самом деле — то дело хозяйское, чужим нос туда совать не пристало.
Скоро разговоры о Настином постояльце поутихли: новость, конечно, в первые день-два всех занимала, а потом стала привычно обыденной и мало кого волновала.
А на четвертый день Зиновий пристроился в рыбную артель — и будто свалился с плеч давний невидимый груз. Так бывает: тягость давит на грудь, сгибает спину, сбивает дыхание, и камень, залегший на самом дне души, не дает ни вздохнуть вольно и в пыль не желает рассыпаться.
Но проходит какое-то время — или случается что-то едва заметное, почти пустяк, — и тяжесть понемногу начинает отпускать. Дышится уже свободнее, плечи расправляются сами собой, и вместе с воздухом в грудь тихо возвращается забытое, простое желание жить.
Шиманов будто посвежел, взгляд стал мягче, глаза прояснились, лицо словно расцветало. В памяти иногда всплывал только Колька: как там малыш, справляется ли мать? Но пацану уже два месяца, как год минул — можно сказать, уже большенький. И дай бог ему…
Словом, решил Зиновий Шиманов жизнь новую начать. Это ведь никогда не поздно, верно?