Два последующих дня Марфа провела у своей товарки Лильки Сагайдачной. Когда-то они вместе работали в харчевне Полякова на Малой Проломной и сдружились. Девушки с одинаковыми запросами и взглядами на жизнь сближаются быстро и по прошествии самого малого времени становятся закадычными подругами. Так случилось и с Марфой Хорьковой и Лилией Сагайдачной. Потом Марфу из харчевни поперли, а Лилька ушла сама — вышла замуж за мелкого лавочника Луку Егорьева и тоже сделалась Егорьевой. Муж ейный частенько бывал в разъездах — Лука Емельянович самолично ездил закупать товар, — верно, никому в сем деле не доверял, и правильно делал. Потому как все только и ждут, чтобы его облапошить да вокруг пальца обвести, — именно так и думал Лука Егорьев. Вот и ноне он был на какой-то ярманке, устраиваемой на правом берегу Волги (где точно, Лилька не знала), и Егорьева искренне обрадовалась, что куковать ей одной не придется. И подружки, коих развела судьба, снова сблизились.
Что делают подруги, когда остаются без мужского присмотра, пусть даже ненадолго? Верно: судачат обо всем на свете да потягивают вино из больших бокалов.
В первый день Марфа с Лилькой осушили полторы бутылки, наговорились всласть и проспали до самого полудня следующего дня. Проснувшись, они поочередно взглянули на себя в зеркало, слегка поморщились и принялись приводить себя в порядок — приглаживать растрепанные волосы, освежать лица, оправлять платья. Затем уселись завтракать, допили оставшееся вино, перебросились еще несколькими фразами и неожиданно притихли, словно задумались каждая о своем.
Да и о чем было говорить, когда накануне все уже было переговорено?
О чем думала Лилька — про то неведомо. Да и думала ли она вообще о чем-либо? Скорее всего, сидела, подперев ладонями голову, и просто смотрела в окно, наслаждаясь безмятежной жизнью. И никаких мыслей у нее в голове в сей момент не имелось. Такое случается у подобного рода дамочек, вроде Лильки. Потому как думать да размышлять — занятие не ихнее, не приучены. Если и приходили какие-то мысли, то были всегда несложными и невыразительными и никогда не задерживались в ее пригожей головке. А вот Марфе было о чем поразмышлять. Думала о том, как она завтра придет домой и что будет рассказывать Зиновию. Что она соврет про трудную да заснеженную дорогу, местами превращавшуюся в непроходимую, и как ей следует выкручиваться, ежели Шиманов станет задавать вопросы про то, как она добралась, как самочувствие матушки и не капризничал ли Коленька в долгой дороге. Надлежало все продумать, чтобы не попасть впросак.
Так… Если Зиновий спросит, как она доехала, то она должна сказать: «Сложности, конечно же, были, но уж не такие, чтобы возвращаться обратно. В одном месте даже пришлось сойти с повозки, чтобы помочь вознице вытолкнуть повозку». — «А не трясло?» — вдруг спросил сожитель. «Трясло. Дорога-то ведь вся в ухабах!» — «А Колька часто плакал?» — «А как ему не плакать? Малой ведь! Они ведь все плачут. Но ничего, держался, крепкий мальчик, сунула ему в рот пустышку, так он ее сосать начал, вот так как-то и докатили». На вопрос: «Как там матушка?» скажет, что здорова, только, говорит, ноги в непогодь ноют. А коли Зиновий поинтересуется еще кем-либо, то она скажет, что никого больше не видела, передала пацаненка, передохнула малость и поехала в обратную дорогу. «Я ж не гостевать приехала, а по делу», — добавит она со значением. Шиманов может спросить и так: «А мне мать ничего не передавала? Может, спрашивала чего?» Ответ несложный: «И передавала, и спрашивала. Передавала, чтобы ты летом заехал, проведал ее. А то ведь давно уже не виделись. И спрашивала, все ли ладно с работой. Я ответила, что все ладно…»
После всех этих вопросов Зиновий, надо полагать, от нее отстанет. И она сразу же завалится спать. Якобы устала с дороги…
Когда на следующий день поутру Марфа вернулась домой, Зиновий валялся пьяный на коврике у самой кровати, свернувшись калачиком. Очевидно, собирался прилечь, да промахнулся. С приходом хозяйки он открыл опухшие глаза, какое-то время недоуменно взирал на Марфу, после чего в его взоре мелькнула искорка мысли, и Шиманов еле ворочавшимся языком произнес:
— Приехала… Кольку отвезла?
Марфа Хорькова отреагировала на вопрос пьяного мужика предельно спокойно и деловито:
— Отвезла.
— Как там она? — задал новый вопрос Зиновий Шиманов, вперив в нее взгляд и по-прежнему едва узнавая.
— Кто? — недоуменно спросила Марфа, с большим трудом разобрав вопрос, состоящий из непонятных тянущихся звуков.
— Мать моя, — повысил голос Зиновий. — Давно не виделись мы, виноват перед ней.
— У нее все хорошо, — ответила Марфа и, кивнув на початую бутылку, стоявшую на столе, спросила: — Нальешь барышне?
— Налью, — с трудом поднялся с пола Зиновий и сел на стул у стола. — Отчего не налить…
Он взял бутылку и налил ей половину стакана. Затем придвинул его поближе к Марфе и прохрипел:
— Пей!
Початую бутылку они допили скоренько. У Зиновия в заначке нашлась и вторая. Тоже «Московская особая». Марфа пила еще и еще — и сама не заметила, как все вокруг поплыло, смешалось, утратило четкие очертания, и очнулась она уже с ним в постели.
Шиманов был пьян. Он лез к ней тяжелыми, настойчивыми руками, дышал жарко перегаром, бормотал в самое ухо что-то скабрезное и, ухмыляясь, мял ее так, что становилось больно. В его пьяной возне было лишь одно сомнительное облегчение: он больше не задавал вопросов — ни о матери, ни о сыне.
Проснулись они поздно, стрелки часов подбирались к полудню. Только Марфа умылась, малость привела себя в порядок и стала собирать что-то к столу — давно было пора завтракать, как раздался стук в дверь. Наказав Зиновию не высовываться и вести себя смиренно, прошла в сени и открыла дверь. На пороге стояли статный и видный мужчина (сразу видно, что строгий) годов под сорок или что-то около того, в синей форменной тужурке, мерлушковой шапке и высоких сапогах, явно большой начальник. С ним рядом находился здоровенный околоточный надзиратель в шинели на стеганой подкладке с башлыком из верблюжьей шерсти и в мерлушковой шапке с кокардой и губернским гербом. Лица у обоих были отнюдь не добродушные, а скорее строгие и официальные. Ну вот, снова фараоны. Легки на помине. Сердце у Марфы захолонуло — тут и мужик бы растерялся, — но она совладала с собой и спросила:
— Вам чего?
И добавила, что никаких гостей она не ждет, явно давая понять, что их приход ее совсем не радует. Дел у нее по дому много, и вообще сегодня не приемный день.
— А мы не в гости, барышня, — последовал жесткий ответ того, что был в тужурке и высоких сапогах.
Марфа с самого начала понимала, зачем явились эти двое. Виду она, разумеется, не подала, но внутри словно сжалась тугая стальная пружина — не ломалась, а лишь крепче сопротивлялась.
Когда из сеней они прошли в комнату, по-хозяйски, как ходят люди, уверенные в своей правоте, Марфа сказала прямо: если они насчет ребенка, которого она будто бы внесла в Александровский сад, а вышла оттуда уже без него, то все это она уже рассказала полицейскому, что притащил ее в участок. Никакого ребенка у нее никогда не было и нет. И больше говорить она не станет.
— Хоть бейте, — добавила она глухо, — хоть режьте, хоть каленым железом пытайте…
Дальнейшего разговора Зиновий Шиманов, находившийся в спальне, уже не слышал, хотя сильно напрягал слух и даже приложил к двери ладонь, сложенную рупором. Так можно было различить хотя бы отдельные слова.
Зиновий Шиманов не сомневался, что к Марфе нагрянули именно фараоны, и подступил еще поближе, но тут предательски скрипнула половица. Довольно громко — скрип должны были услышать в соседней комнате.
— Вы не одна? — спросил главный из этих двоих.
Потребовалось немало душевных сил, чтобы остаться хладнокровной и сделать вид, что ничего не произошло. В этот момент Марфа будто ступила на тонкую доску, перекинутую через глубокую скалистую пропасть. Один неверный шаг — и можно вниз головой полететь в раскрытую темную пасть пропасти.
Она едва собрала в себе волю, чтобы ответить человеку, представившемуся судебным следователем Воловцовым, что в доме находится одна, а шумнула в соседней комнате, наверное, кошка, что живет у нее дома. И как ни пытался сей судебный следователь встретиться с ней взглядом, Марфа категорически отказывалась смотреть ему в глаза.
А потом здоровяк в форме полицейского надзирателя очень резво для его могучей комплекции метнулся в соседнюю комнату, после чего послышался звон разбитого стекла. А следом — треск ломаемых оконных рам.
Марфа не знала, что и думать…
Успел сбежать Зиновий или нет? Если успел, догонит ли его здоровяк полицейский?
Поначалу ей даже захотелось заглянуть в соседнюю комнату — удостовериться, что Шиманов и впрямь исчез. Но такой шаг выдал бы ее с головой: выходило бы, что она не только знает о его присутствии в спальне, но еще и тревожится о его судьбе.
К тому же господин в синей тужурке и высоких сапогах не сводил с нее пристального взгляда. Такой человек, казалось, замечал малейшее движение, самую легкую тень отражаемого чувства на лице. Стоило ей лишь повернуть голову — и все стало бы ясно без слов.
Марфа усилием воли подавила подступившее волнение. Сердце все еще билось чаще обычного, но лицо ее оставалось неподвижным. Она заставила себя смотреть прямо перед собой, на пустую противоположную стену, будто в мире не существовало ни соседней комнаты, ни Шиманова, ни причин для тревоги.
Тем временем вернулся полицейский надзиратель. Возвратился один — и по виду его нетрудно было догадаться, что погоня успехом не увенчалась. Лицо его было мрачнее тучи, шаг тяжел, будто вместе с пылью дороги он принес на плечах и досаду неудачи.
Стало ясно: Зиновия догнать не удалось. Только вот радоваться этому или, напротив, ждать беды — оставалось вопросом, на который никто пока не осмеливался ответить вслух.
Следователь разрезал тишину ледяным голосом, спросив:
— Ну и кто это был?
Марфа почувствовала, как внутри ее вспыхивает ледяной огонь. Мысли путались, словно переплетенные шнуры, и ни один не удалось распутать.
Хорькова делала вид, что не слышит, будто глухота могла спасти ее. Но голос Воловцова, ровный, безэмоциональный, начинал проникать в сознание медленно, как холодный дым, заполняя каждый уголок.
Он рассказывал все подробно. Про ребенка, с которым она вошла в Александровский сад, — Коленьку Шиманова. Про то, что она оставила его там, на морозе, среди заснеженных аллей, где каждая минута для годовалого ребенка могла стать последней. Про человека, что похитил мальчика, убил двух малолетних девочек чугунным утюгом и тем же самым утюгом покалечил мать Коли на всю жизнь.
Марфа ощущала, как каждое слово будто находит живую рану — легкое, почти невидимое, но колющее до костей. И ее имя прозвучало с необычной отчетливостью: Марфа Никаноровна Хорькова. Соучастница. Женщина, скрывавшая преступника, молчавшая, помогавшая ему оставаться вне закона.
— Даже теперь, — сказал Воловцов, — вы продолжаете его покрывать, тем самым затягивая на себе узел вины все туже.
И вдруг пауза — короткая, но давящая.
— Выход все же есть, — вновь заговорил судебный следователь. — Если вы назовете человека, что бежал через окно. В этом случае ваше положение изменится. Не соучастница, не приспешница, а свидетельница.
Марфа чувствовала, как холодный, невидимый клинок тревоги постепенно отступает, оставляя место страху и возможности. Возможности, которая могла спасти от каторги, еще только маячила на горизонте, но уже была ее единственной надеждой спастись.
Жердочка под Марфой проломилась, и она полетела в пропасть, чувствуя, как в ушах засвистел ветер. Еще немного, и она разобьется о каменную твердь.
— Ну, говори! — прикрикнул на нее Воловцов и ожег Марфу строгим взглядом.
И она сказала. Негромко, почти шепотом:
— Это был Зиновий Шиманов…
Судебный следователь явно удивился. Даже приподнял брови. Потом брови опустились.
— Ты слышал? — обернулся Воловцов к полицейскому надзирателю.
— Слышал, ваше высокоблагородие, — ответил тот.
Иван Воловцов хмыкнул, поднялся и пошел на выход к дверям. Следом за ним, громыхая сапожищами по полу, потопал здоровенный полицейский. Они так и вышли из дома Марфы Хорьковой: первым судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, а за ним полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.