Марфа Хорькова была права: у Зиновия Шиманова все пошло наперекосяк! Он не сомневался, что полицейские его повсюду ищут, ведь наверняка кто-нибудь да видел его входящим в дом Адама Эмилюка или выходящим из него, держа малыша на руках. Да упал он еще (скользко было), когда из дому шел. И Кольку при этом выронил. Нет никаких сомнений, что его кто-нибудь да углядел… Городская слобода, она как деревня — здесь все про всех известно и каждый слух распространяется быстрее ветра. Чихнешь на одном конце, на другом узнают… Правда, не с вежливым «будь здоров», а с характерной слегка колкой прибауткой — контингент другой, воспитание не то. И все это висело над ним, как предвестие беды, а сердце билось все тревожнее.

Надлежало как можно скорее сбыть сына матери — с Колькой он уж больно приметен, — что проживала в селе Куралово Щербетской волости Спасского уезда. Отстояло село от Казани в двадцати семи верстах и находилось на правом берегу Волги. Но это расстояние по прямой. А ежели по тракту волочиться, причем неважнецкому, — так без малого все пятьдесят верст будет! Самому показываться в городе с Колькой было нельзя — фараоны быстро примут! И Зиновий решил отправить к матери Марфу.

— Марфа, а давай отвези сына к матери.

— Это куда? — удивленно вскинула брови Хорькова.

— Мы с тобой там были один раз. Или запамятовала, что ли? В село Куралово Щербетской волости Спасского уезда. — Марфа глухо молчала — чего уж ей не хотелось, так это волочиться в такую даль невиданную! — Ну, не обломишься, чай, — отнюдь не в просительном тоне произнес Зиновий. — На возке в два дня и обернешься. Может, и ранее получится… На проезд денег я тебе дам. И на питание на два дня. Да еще за неудобства да заботу, тебе причиненную, малость еще приплачу…

— Сколь приплатишь? — немного подумав, поинтересовалась Марфа.

— Пять рублев, — ответил Шиманов и посмотрел на Хорькову так, будто только что произнес «пять тысяч».

— Десять! — живо отреагировала Марфа на предложение Зиновия, ни на секунду не задумываясь.

— Шесть, — буркнул Шиманов.

— Семь с полтиной, — безапелляционно заявила Марфа, давая понять, что торг на сей сумме завершился, а иначе никакой поездки не состоится.

На том и сошлись.

* * *

Держа ребенка на руках, Марфа торопилась в сторону Собачьего переулка. Коленька, более или менее сытый и плотно завернутый в то самое одеяло, в котором его принесли, тихо посапывал. А что еще прикажете делать, когда невозможно не только что побегать да порезвиться, но и свободно пошевелить рукой или ногой. Остается только повертеть глазами во все стороны, осознать, что некуда деться, угодил в полон, смириться и далее сопеть в две дырки. А еще свежий и слегка морозный воздух весьма располагает ко сну.

А Марфа Хорькова, несшая ребенка, лихорадочно соображала, куда бы его сбагрить…

«Везти его сыночка в Куралово, к матери… Ишь чего выдумал! Черта с два! Нанималась я ему, что ли? Прислуга какая, горничная или нянька? — размышляла Марфа. — Обязана ему чем-то? Или, может быть, должна? Да это он меня бросил, и сердце до сих пор ноет, все никак успокоиться не может. А теперь явился будто ни в чем не бывало и распоряжается, как хозяин. Идти по улицам с чужим ребенком на руках — это ж сколько глаз на меня уставится? Сколько языков потом зашевелится? Что я ему — служанка на побегушках? Нет уж, ни в какое Куралово не поеду! А деньги, что он дал на дорогу, — деньги вещь нужная, пригодятся. А потом он и больше мне должен… Только вот что делать с ребенком? Не возвращаться же с ним обратно — тогда и деньги придется отдавать… Может, подбросить к чьей-нибудь двери? Оставить тихонько и уйти? Да только ведь обязательно найдется кто-нибудь, кто увидит именно тогда, когда видеть совсем не следует. Всегда так бывает. А дальше пойдут расспросы: откуда ребенок, кто принес, чей он? И ведь докопаются. Притянут меня, как сообщницу, к ответу. Еще, чего доброго, и в тюрьму упекут. Постой… А преступник-то кто? Неужто Зиновий? Неужто он жену убил?.. Да нет, вроде не похож он на душегуба… Хотя кто их, этих мужиков, нынче разберет. Так или иначе, с ребенком надо что-то решать, и поскорее».

Младенец вдруг заплакал. Марфа стала трясти его, пытаясь утихомирить. Делала она это неумело, очень неловко, отчего ребенок еще более распалялся в плаче, — коли своего дитяти нет, чужого просто так не успокоить. Трясла Марфа ребенка довольно долго. Наконец мальчишка сдался и успокоился. Верно, понял, что плачем он ничего путного от девицы, что его несла, не добьется, а стало быть, неча расстраиваться и слезы лить понапрасну…

Тем временем Марфа уже решила, что будет делать дальше. Прибавив шагу, она свернула в Собачий переулок, затем, поднявшись в горку, вошла в Александровский сад. Выбрав место побезлюднее, присела на занесенную снегом лавочку, будто переводя дух, положила рядом ребенка, осторожно осмотрелась… Затем, убедившись, что рядом и вообще поблизости никого нет, резко поднялась и скорым шагом, не оглядываясь, пошла к другому выходу из парка. Уже без ребенка. Как он там, что с ним будет — Марфа Хорькова не задумывалась. Да и что думать о ком-то, когда тут и о себе не знаешь, чего думать, и как быть дальше.

Марфа почти бежала и уже на выходе из Александровского сада едва не наткнулась на городового, громко выкрикнувшего:

— Где ребенок?

Если бы ее неожиданно приложили из-за угла чем-нибудь тяжелым, она и то не была бы столь ошарашена, нежели услышав вопрос городового. Едва совладав с собой, Марфа сморгнула и недоуменно — что получилось у нее с большим трудом — и с удивлением уставилась на полицейского:

— Какой еще ребенок? О чем это вы, господин полицейский?

Теперь уже городовой посмотрел на нее колюче и недоуменно и едва не воскликнул:

— У вас был на руках ребенок!

Марфа уже пришла в себя и с насмешливой наглостью отвечала, что никакого ребенка у нее нет и никогда не было. Городовой на повышенных тонах начал утверждать, что ребенок у Марфы был, когда она входила в Александровский сад, и он это распрекрасно видел. А вот куда ребенок подевался, когда она выходила из сада, — непонятно. Так куда подевался ребенок? Но Хорькова продолжала утверждать, что ребенка у нее никакого не было и видеть его городовой ну никак не мог. Ну как можно видеть то, чего нет и не было? Тогда, взъярившись, полицейский схватил ее за руку и силой потащил в участок. Марфа упрямилась, спорила, но в конце концов сдалась. А что делать, коли мужик тебя насильно куда-то тащит. Причем мужик этот — полицейский. Конечно, можно было хряснуть его по мордасам, вырваться и убежать. А если вырваться не вышло бы? Что тогда? Вон он какой высокий и плечистый! Ее все равно притащили бы в участок, а еще усугубили бы ее дело, приписав сопротивление властям. Возможно, и осудили бы, продержав до суда в камере.

Городовой привел Марфу в полицейский участок, что на Ново-Горшечной улице, и передал приставу. Задержанная, осознав, что полицейским предъявить ей, собственно, нечего, принялась громко возмущаться и кричать, что она женщина одинокая, бездетная, обездоленная, обидеть ее всякий может, а вот чтобы защитить, то таковых что-то не находится…

— А городовому вашему просто что-то померещилось. Или выдумал он про ребеночка, чтобы, значит, перед начальством рвение свое выказать. Вот, мол, какой я бдительный и ревностный до службы. Верно, недавно он городовым стал, законов не знает. Хватает добропорядочных женщин среди белого дня ни за что ни про что, приписывает им невесть что! Делать, что ли, ему нечего больше? Пусть лучше бы настоящих преступников ловил, чем над горемышной женщиной издеваться! — зло зыркнула Хорькова в сторону задержавшего ее городового, совсем распалившись.

— Ты поговори еще, — одернул ее пристав. — Приличий не знаешь? Так мы тебя обучим.

— Ты, что ли, будешь обучать? — кольнула участкового пристава взглядом Марфа Хорькова. — А не надорвешься, часом?

С участковым приставом в чине коллежского секретаря мало кто так разговаривал. Разве что пьяные мужики, так то пьяные и отчета за свои слова не отдающие. Да и то потом, протрезвев, многие из них приходили в участок извиняться. Мол, прости, ваше благородие, бес попутал. А вернее — водка. Она ведь такая…

Эта же девица — не придет покаяться. От такой гражданочки надлежало побыстрее избавиться. Тем более за что ее дальше прикажете задерживать? За то, что у нее при входе в Александровский сад имелся на руках ребенок, а по выходу из сада уже не имелся? А кто это видел? Городовой Глызин? Девица все отрицает и бьет себя по грудям, утверждая, что никакого ребенка у нее на руках не было. Почему бы ей не поверить? Может, никакого ребенка у нее на руках и правда не имелось? И городовому Глызину просто померещилось? Ну мало ли. На службе и не такое случается.

Вон, в прошлом годе ближе к концу лета околоточный надзиратель Кулдыбердыев в том же Александровском саду привидение вроде бы увидел. Будто парило оно в паре вершков над землей в белых одеждах и размахивало руками, словно птица крыльями. Возможно, что это привидение — одна из неприкаянных крепостных душ, коих помещик-изверг Ворожцов еще до манифеста государя императора об отмене крепостного права насмерть запорол и без всяческого отпевания и прочего обряда закопал в своем саду. Что примечательно: шедший с ним рядом городовой Бишкеков такого привидения не узрел. И когда околоточный надзиратель Кулдыбердыев рассказал ему о призраке, так тот только рассмеялся и назвал Кулдыбердыева сказочником…

Околоточный надзиратель Станислав Георгиевич, допросив скандальную девку, решил побыстрее спровадить ее из участка, чтобы она своими действиями не запятнала весь околоток и не подрывала авторитет полицейских. Посему, прознав про ее место проживания и расспросив полное имя-отчество-фамилию, Марфу отпустили к родному порогу. Напоследок предупредив: «Топай подалее отседова! И лучше более не попадайся. Мы тебя заприметили да запомнили. И ежели что, то вдругорядь спуску не будет…»

Уходила Марфа Хорькова победительницей. Оглянулась разок на простофиль, растянула в усмешке губы и, подняв острый подбородок, покинула околоток. «Не на ту напали. А то ишь, за руку хватают, в участок тянут. А вот на-кася, выкуси!..»