Марфа только что вернулась из лавки, в которой под закрытие продавали продукты с хорошей скидкой. А что делать: приходится на всем экономить, все время думать, где бы подешевле что купить. А то теткиных денег осталось шиш да маленько. Ежели бездумно тратить, так месяца на два с половиной всего-то и хватит. Что она будет делать, когда деньги и вовсе закончатся, Марфа старалась не думать — как-нибудь перебьется. Чай не впервой, когда в карманах вошь на аркане да блоха на цепи. Бывало, неделями на хлебе да квасе жила, покуда работу искала. И ничего, перебилась как-то, не померла с голодухи…
Только разделась — кто-то застучал в дверь. Настойчиво, будто к себе домой. Подошла к окошку, глянула: видно только, что мужик какой-то стоит и в руках что-то крупное держит, а так сбоку-то и не разглядеть, кто таков. Да и темно уже стало. Времени, небось, уже часов восемь пополудни стукнуло. В такое время мужиков привечать — только пересуды соседей на себя навлечь.
Все же прошла к двери, взялась за щеколду:
— Кузьма, ты?
— Нет. Это я, Зиновий Шиманов. Открой, Марфа, — глухо послышалось из-за двери.
Хорькова подумала малость и открыла. Зиновий вошел. На руках у него был ребенок, небрежно завернутый в одеяло. Уже большенький. Нежданный гость смотрел вперед себя и молчал.
— С чем пожаловал, Зиновий? Давно не объявлялся.
— Несчастье у меня, Марфа, — произнес он наконец и как-то затравленно оглянулся.
— Что случилось?
— Жену убили.
— Как убили? — ахнула Марфа, явно не ожидая такого поворота событий.
— А вот так! Взяли и убили, — с оттенком несказанного удивления произнес Зиновий Иванович. — Я пришел домой, а она лежит вся в крови и не дышит совсем. Я ребенка схватил — и бежать куда глаза глядят: а вдруг убийца еще в доме. Вот, ноги сами к тебе привели… Только у твоего дома и очнулся.
Марфа, вытаращив глаза, со страхом, замешанном на удивлении, взирала на Шиманова. Зиновий когда-то был ее ухажером, о котором она и думать-то давно позабыла. У нее уже давно другие поклонники, интересы иные, в ее жизни нет места Зиновию. И вот на тебе — заявляется! Стоит на пороге и ребеночка своего на руках держит. «Сколь времени, мол, у тебя не был, а вот теперь — прими меня с миром покаянного…»
Подарочек называется. Заслужила!
— Ты не серчай, что я с дитем к тебе, — продолжал то ли уговаривать ее, то ли давить на жалость Зиновий, ибо чувствовалось в его словах какое-то тревожное напряжение и даже скрытая угроза. — Ну, не убивцу же ребенка оставлять, — глянул он на Марфу искоса. — Да Коля вообще-то смирный. Не капризничает… Только вот покормить его чем-нибудь надоть. Нет у тебя чего-нибудь… такого, чего дитям можно? Скажем, капустки какой-нибудь протертой, морковки. Может, репка имеется? Или каша какая-нибудь.
«Чего-нибудь такого», что едят дети, в доме не нашлось. Каши Хорькова не ела, потому никакой крупы в доме не имелось. Да и морковь с капустой уже давно не покупала. Размочили в молоке несколько хлебных мякишей и дали Коле. Жуй, мол, пацан, и не кашляй. Малыш с удовольствием покушал, захотел было покапризничать малость, потом, догадавшись своим детским умом, что это ни к чему не приведет, смиренно закрыл глаза и тихо уснул. Его положили на кровать, прикрыв тем же самым одеяльцем…
— У тебя рукава рубашки в крови, — указала Зиновию на пятна крови на его рубашке Харькова.
— Так конечно в крови, — согласился Зиновий. — Я ж поперву жене пытался пособить, покуда не понял, что она уже… тово. Мертва! — полагая, что вполне убедительно все объяснил, промолвил Зиновий Шиманов и попросил: — Замой пятна-то а, Марфа. Не то кто увидит, невесть что про меня может подумать…
— Я к тебе в прачки не нанималась, — ответила Марфа Хорькова, которая за словом в карман никогда не лезла и могла отшить любого, даже полицейского. — Ишь, нашел прислугу.
— Чего? — в этом коротком вопросе Шиманова явно содержалась угроза. И, несмотря на толстокожесть, Марфа ее с ходу учуяла. А когда посмотрела в глаза Шиманова, то увидела в них такую дикую решимость, что у нее невольно вырвалось:
— Это не ты ли жену свою убил?
— Поговори мне еще, — со злобой огрызнулся Зиновий.
И Марфа поняла: нынешний Зиновий совсем не тот, прежний, которого она знала. Который признавался в любовных чувствах и дарил разные подарки по случаю и без оного. Нынешний Зиновий сегодня прирежет и назавтра даже не вспомнит, кто ему поперек слова молвил. И перечить ему не следует…
— Рубаху-то сымай, — буркнула она, давая понять гостю, что она смирилась с его неожиданным приходом. Если уж так оно складывается, то дотерплю до конца, а там посмотрим, что из всего этого выйдет.
Марфа Хорькова не была бессердечной с рождения, просто жизнь у нее складывалась кривобоко. Родилась она обычной малышкой шести с половиной фунтов весу и росту одиннадцать с половиной вершков. Заорала при рождении, как водится, благим матом. Верно, не очень ей понравилось снаружи, вне материнской утробы. Вот он, страх, и прорвался. Внутри было и сытнее и теплее, да и безопаснее тоже. Чуть позже, отведав сладкого материнского молока, успокоилась, подумала — придется привыкать. С сего момента и началась ее жизнь — маленького человека, похожего на всех остальных, только что родившихся. И сердце, как и прочие внутренние органы, было на месте и функционировало исправно.
Никанор Ипатьевич Хорьков, отец Марфы, был убит в пьяной драке на Троицын день, когда его дочери едва стукнуло три годика. Мать ее, Галина Феоктистовна, года четыре еще как-то держалась на плаву и даже какое-то время сожительствовала с довольно приличным мужчиной по имени Константин, с коим она даже собиралась венчаться (по крайней мере, таковые разговоры между ними не единожды заводились). Однако до свадьбы дело так и не дошло: Галина и Костя по какой-то причине наговорили друг другу такого, что и не воротишь, и разошлись. Скандалили прямо на улице, невзирая на прохожих (а они, хоть и редкие, но были). Ругались, даже кричали друг на друга. А затем разом как-то замолчали, осознав, что они совершенно разные люди, развернулись и пошли в разные стороны, ни разу не оглянувшись, верно, шибко разобиженные друг на друга. И на этом все… Попытки со стороны Галины восстановить прежние отношения ни к чему разумному не привели: Константин не желал идти на попятную, мириться и возвращаться к ней, поскольку нашел более подходящую для себя и во всем покладистую женщину. А Галина Феоктистовна, как это нередко происходит с брошенными женщинами, покатилась по наклонной, и весьма скоро.
Мужчины в ее жизни стали сменять один другого со все возрастающей быстротой, и Марфа даже не успевала запоминать, как зовут того или иного маминого ухажера и частенько собутыльника. В доме теперь постоянно устраивались гулянки едва ли не до самого утра, не переводились водка, пиво и дешевое вино. В конечном итоге случилось то, что и должно было случиться: Галину Хорькову нашли в конце ноября 1889 года, с пьяных глаз замерзшей до смерти в одном из оврагов, коими изобилует городской парк Русская Швейцария. Марфе тогда шел одиннадцатый годок. Оно ведь так частенько и бывает: мужик может крепко пить и десять, и пятнадцать, и более лет, а вот бабе, чтобы сделаться пропащей, хватит и двух-трех годочков…
Так и осталась Марфа Хорькова сиротой. Горевала по матери, конечно, да не слишком: то, что творилось в доме в последнее время, ей было не по душе. Порой закрадывалась мысль: скорее бы все это кончилось, а уж как — даже не столь и важно. Вот оно и завершилось. Со смертью матери.
Если бы не родная тетка, приехавшая из пригородного села и поселившаяся в доме Хорьковых, то пришлось бы Марфе коротать дни до совершеннолетия в сиротском приюте — терпеть тычки от воспитанниц постарше да брань и попреки от воспитателей и нянек. Ибо сирот, конечно, жалеют, да только без строгости воспитания порядка тоже не бывает. А уж если дать приютским ребятишкам на шею сесть, — а они мигом чуют, на ком можно ездить, — так потом и не сгонишь.
Тетка, конечно, за Марфой присматривала по мере сил и возможностей. Где-то помогала деньгами, где-то советом, что тоже нелишне, особенно для подростка, у коего в голове покуда несваренная каша. А еще тетка варила обеды. Стирала. Прибиралась по дому. Без нее Марфе Хорьковой пришлось бы туго. А возможно, и по скользкой дорожке бы пошла. Оно ведь, когда за подростками присмотра должного нету, так оно и случается частенько. И все бы ладно, да только тетка была шибко хворой, и в девятьсот первом, когда Марфе стукнул двадцать один годочек, тихо померла. К тому времени Марфа Хорькова уже знала, чего она хочет от жизни: чтобы не переводились деньги, чтобы отсутствовали заботы и что не следует иметь семьи во всех ее проявлениях (муж, дети, заботы) — пример матери был еще слишком жив…
«Яблоко от яблоньки недалеко падает. И от осинки не родятся апельсинки». Это мудрость поколений, с которой вряд ли поспоришь. Ныне, правда, находятся шибко ученые мужи, весьма близкие к социалистам-революционерам и социал-демократам, которые уверяют, что наследственные факторы отнюдь не передаются последующим поколениям в неизменном виде. Дескать, у простой прачки запросто может народиться ученый или писатель, а у писателя — балбес и полудурок, не знающий ни алфавита, ни таблицы умножения. Что ж, такое тоже, конечно, случается. Но это скорее исключения из правил, нежели сами правила. И среда проживания тоже якобы никакого значения не имеет: в нищете произрастает ребенок или в роскоши. Вот только среди обывателей Суконной слободы, как молодых, так и не очень, ученых и писателей что-то не наблюдается. А вот угланов, любителей подраться и выпить да разнокалиберной шпаны — хоть отбавляй!
Не стала исключением из правил и Марфа. Не получилось из нее барышни, отмеченной скромностью, воспитанной в благонравии, умевшей читать и грамотно писать; на французском также не разговаривала, не могла удивить игрой на фортепьяно, да и с красивым вышиванием были немалые проблемы, а если пела (чего обязана была уметь всякая благородная девица), то лишь похабные частушки; о скромности и учтивости говорить и вовсе не приходится. Как не получилось из нее какой-нибудь, скажем, Софьи Ковалевской[24], Анны Волковой[25] или Надежды Сусловой[26] (да и не могло получиться). Зато вполне вылупилась девица, черствая сердцем и душою, делающая при письме в одном слове по паре ошибок и чихать хотевшая на ту же таблицу умножения. Ведь жили же раньше поколения людей, не знавшие таблицу умножения, и как-то справлялись со своими проблемами. А вот сладко поесть, выпить в охотку винца да заполучить удовольствие с понравившимся мужчиной, не жадным до подарков, — это завсегда пожалуйста…
У тетки водились кое-какие деньжата — что-то осталось после ее мужа, что-то — от проданного в пригороде дома. На эти деньги, оставшись одна, Марфа Хорькова и жила.
Некоторое время она работала посудомойкой в трактире на Рыбнорядской площади, да прогнали — уличили в систематической краже съестных припасов. Позже Марфа и сама поняла, какую глупость сотворила, воруя: в трактире и на чай перепадало, и кормили досыта, да еще и даром!
Потом мыла посуду в харчевне Полякова на Малой Проломной, но и оттуда ее выставили. Не стерпела — послала по матушке самого хозяина, когда тот вздумал приставать и принялся распускать руки.
Мужики в ее жизни, конечно, случались. Были и такие, с кем хотелось бы остаться подольше, да только они возле Марфы почему-то не задерживались.
Говорят, мужику без бабы жить тяжело. А бабе без мужика, может, и того труднее. Не будь у Марфы Хорьковой нрава скандального да языка несдержанного — а девкой она была миловидной, статной, при всем, что положено, — нашла бы она себе суженого непременно. И, может статься, сладилось бы у нее свое бабье счастье — такое, каким она его понимала.
Кабы только попался ей парень терпеливый да любящий.
А так…
Но стоило мужчинам узнать ее поближе, как становилось ясно: полюбить Марфу — значит добровольно связать себя с бедой. Потому и не задерживались они возле нее надолго. И нрав у нее был не из легких, и притязания — высокие, да все больше несбыточные, и ни жалости, ни душевного тепла от нее просто так, по сердцу, ждать не приходилось.
Какое-то время Марфа сошлась и жила с лавочником Фомой Викентьевым, даже помогала ему в торговле. И в личном у них, казалось, все ладилось, и дела в лавке шли не в убыток — а все же жизнь не сложилась. Расстались шумно, со скандалом на всю улицу.
После того связалась она с красавцем Ваней — мелким мошенником, из тех, что промышляют выманиванием денег у доверчивых женщин, с которыми сходятся на почве тесной телесной приязни. С тем же расчетом подкатил он и к Марфе Хорьковой: пожить за ее счет, а при случае и деньжатами разжиться.
Да только Марфа была не из простушек. Быстро смекнула, что к чему, и уже через пару-тройку дней с треском выставила ухажера за дверь.
Марфа встретила Зиновия Шиманова в тот момент, когда он только устроился приказчиком в торгово-промышленное товарищество на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». Она зашла в лавку купить колотого сахарку, а на кассе — он: улыбающийся, обходительный молодой человек, вежливый, внимательный и в работе проворный, что сразу было приметно. Марфе он приглянулся.
Ну какая женщина устоит, когда с ней обращается приятный на вид мужчина — ласково, с уважением, внимательно, уверенный в себе и вовсе не робкий? Да и глаза у него смотрели так, будто не существовало на свете никого более значимого и желанного, чем она сама. И Марфа, как сахар в горячем чае, мгновенно растаяла. Когда же молодой приказчик предложил встретиться, она охотно согласилась. Так и началось их знакомство.
Стали встречаться, прогуливаться под руку по тихим тенистым улицам. Ухажер однажды сводил Марфу в Панаевский театр, где на белом экране будто волшебством оживали люди и животные: пятнадцать движущихся сцен в секунду! Лошади мчались галопом, люди шевелились, будто настоящие, — чудо, которое завораживало и пугало одновременно.
Отношения сложились так, что близость стала лишь логичным продолжением романа. Все происходило с такой сладостью, с такой естественной гармонией, что казалось, эти двое созданы друг для друга. Месяц за месяцем, и каждый день был пропитан той легкой радостью, что бывает лишь в самом начале настоящей страсти.
Марфа решила, что Шиманов — мужчина достойный, задумалась о жизни с ним серьезно, строила в мыслях свое счастье. Но судьба, как водится, распорядилась иначе: он встретил другую и, не объяснившись, переметнулся к ней.
Не было громких скандалов, крики и слезы не потрясли улицы — вроде и не ругались. А все же радость улетучилась, оставив после себя лишь горечь, как это часто бывает в жизни: нежданная потеря приходит тихо, но ощущается остро.
В начале 1902 года Зиновий вдруг оженился, родив через год сына. Марфа уж и думать о нем позабыла, а он на тебе — приперся! Дескать, вот он я, принимай да уважение мне выказывай. Рубашки стирай, чаем пои… И разрешения у нее даже не спросил: можно ли к тебе, удобно ли? И вообще одна ли ты? Может, у тебя кавалер какой-то имеется? Да еще сына своего годовалого с собой приволок зачем-то.
Верно, подгорело у него что-то крепко, коли дом бросил и на другой конец города подался к бабе, которую не столь давно сильно обидел. Походя так обидел, мимоходом, словно ноги о коврик вытер, да и пошел себе дальше, не оглядываясь…