Зиновия Шиманова провели в Козьмодемьянское уездное полицейское управление, где для его допроса прибыл от уездного суда судебный следователь титулярный советник[21] Рачков. Сергей Иванович Рачков был следователем по возрасту еще молодым, а по своим воззрениям наверняка опережающим время: из любых своих (да и чужих) действий он намеревался всегда извлечь какую-либо выгоду лично для себя. Она могла заключаться в повышении должности или чина, то бишь в карьерном росте; награждении грамотою, медалью или даже орденом, а то и в материальной выгоде, коей Сергей Иванович отдавал предпочтение (после ордена, конечно).

Однажды Сергею Ивановичу удалось сотворить нечто вроде юридического чуда. Мошенничество, совершенное с умыслом неким темным господином, столь прозрачным, что его, казалось, можно было разглядеть без всякой лупы, в изложении Сергея Ивановича обернулось делом почти невинным — досадной случайностью, нелепым стечением обстоятельств. Злой расчет тихо испарился, словно утренний иней, а твердое намерение превратилось в простую неосторожность.

Суд, опираясь на статью 99 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», выказал редкую мягкость нрава и удивительную заботу о нравственном состоянии подсудимого. Виновному назначили наказание самое что ни на есть душеспасительное — церковное покаяние, предписанное «для успокоения совести». Можно не сомневаться: совесть его и впрямь вскоре обрела завидное спокойствие.

Зато кошелек судебного следователя Рачкова ощутил куда более осязаемое движение — он потяжелел ровно на триста пятьдесят рублей. Впрочем, Сергей Иванович, человек аккуратный в выражениях, подобные поступления взятками не называл. В его словаре для них находились куда более благозвучные определения: «некоторая помощь» или, скажем, «вознаграждение за понесенные труды». И, право же, звучало это значительно благороднее.

Или вот, скажем, другой памятный случай…

За порубку казенного леса злоумышленнику, между прочим, полагалось наказание самое что ни на есть чувствительное — два года исправительного работного дома. Тем паче что при задержании он проявил завидную прыть: лесной страже оказал деятельнейшее сопротивление и одному из стражников украсил физиономию таким выразительным синяком, что тот еще долго носил его как живое свидетельство служебного усердия.

Но судебный следователь Рачков обладал редким даром — умением различать смягчающие обстоятельства там, где прочим виделись одни лишь отягчающие. В поступках обвиняемого он усмотрел не грубость нрава, а горячность характера, не упрямство, а досадное недоразумение, и в итоге суровая кара незаметно истаяла, будто мартовский снег.

Лиходею назначили наказание почти курортное: «ссылку на житье в одну из отдаленных губерний, кроме сибирских», сроком всего на полгода. Кара, надо признать, скорее располагала к размышлениям о жизни, нежели к тяжким раскаяниям.

И надо же так совпасть, что примерно в те же дни у Сергея Ивановича вдруг образовалась приятная прибавка — пять сотен рублей. Впрочем, человек он был щепетильный в формулировках и подобные суммы взятками не называл. В его устах они звучали куда изящнее: «гонорарий». Слово это, как известно, обладает удивительной способностью примирять совесть с действительностью.

И вот в деле Шиманова судебный следователь Рачков разглядел возможность неплохо поживиться денежными знаками, которые, судя по всему, имелись у фигуранта. Иными словами, можно было умело переквалифицировать статьи 2175 и 2182 «Уложения о наказаниях» — «О воровстве и мошенничестве», вменявшиеся Зиновию Шиманову. По этим статьям можно было лишиться всех особых прав и преимуществ, лично или по состоянию приобретенных, да и надолго угодить в исправительный работный дом на срок до шести лет.

Однако существовал и другой путь: применить к Шиманову более мягкие статьи того же «Уложения», где максимум, что грозило обвиняемому, — это был всего лишь денежный штраф. И эта возможность, как легко догадаться, не осталась незамеченной для внимательного и предприимчивого Рачкова.

После первого допроса судебный следователь Рачков для вида определил Зиновия Шиманова в следственное отделение Козьмодемьянского острога. Совершенно верно полагая: пусть, мол, этот Шиманов посидит вместе с криминальной братией и поразмышляет на досуге, как из создавшегося положения выходить с наименьшими для себя потерями, — авось сговорчивей будет или ему подскажет кто из более опытных сидельцев, как правильнее следует поступить…

Покуда сидел в остроге, Зиновий написал супруге письмо. Дескать, попал в неприятный оборот, так что скоро домой не ждите. Передумал уйму мыслей всяких, особливо касательно способов выбраться из ситуации, в которую попал. Один из видавших виды сидельцев, глядя, как Шиманов мается горестными думами, высказал следующую дельную мысль:

— Ты, вот что, паря, коли бабки у тя водятся, намекни клюю[22], что дело твое ведет, что могешь ему за то, что он срок тебе скостит, как-то отблагодарить… долю немалую отстегнуть. Авось, клюй и клюнет…

— А сколь отстегнуть-то надо? — поинтересовался Зиновий, на что получил конкретный ответ:

— Не бойся, паря. Это клюй, ежели пойдет с тобой на делягу, сам тебе мигнет[23], сколя его услуга стоит.

Судебный следователь Рачков в своих расчетах на счет Зиновия Шиманова не просчитался. Стоило ему без особых прикрас сообщить, что за воровство с мошенничеством тому вполне может «светить» полных шесть лет, как Зиновий Иванович заметно сник. Лицо его обмякло, плечи осели, и дальнейшие мрачные краски, которыми Рачков с профессиональным усердием расписывал перспективы казенной жизни, ложились уже на вялую, почти безучастную почву.

Но все переменилось в одно мгновение.

Когда следователь, выдержав паузу и понизив голос, добавил, что суд, разумеется, может определить наказание от четырех до шести лет лишения свободы, однако «к вашему проступку можно отнестись и иначе», — в Шиманове будто пружина распрямилась. Глаза его ожили, в осанке появилась бодрость, а уныние, только что тяготившее каждое движение, слетело, как дурной сон.

Он поспешно подался вперед и уже совсем иным, деловитым тоном осведомился:

— А что надо сделать, чтобы вы отнеслись иначе?

— Самую малость. Нужна ваша добрая воля, — улыбнулся судебный следователь Рачков, заметив, что подследственный наконец пришел в должное расположение сил и готов на все. — И еще кое-что…

— А кое-что — это сколько? — вкрадчиво поинтересовался Зиновий Иванович и угодливо улыбнулся. Оказалось, следователь и подследственный уже хорошо понимали друг друга и скоро состоится соглашение, вполне устраивающее обоих.

— Две тысячи, — не раздумывая, ответил Рачков. — И тогда вы отделаетесь штрафом рублей в сто пятьдесят или двести. Поскольку аванс, взятый вами у купца Голубовского, вы — я уже приготовил нужные бумаги — добровольно вернули…

— Но я ничего не возвращал, — заявил Шиманов.

— Пять тысяч, изъятые у вас, вот они, — раскрыл пухлую папку и указал на пачку денег судебный следователь. — Вы их добровольно вернули тому, у кого их брали… Возвращаете?

— Возвращаю, ага, — закивал Зиновий Шиманов и даже слегка отодвинул от себя папку с деньгами.

— Вот и замечательно, — констатировал судебный следователь Рачков и приветливо глянул в глаза Шиманова.

Зиновию Ивановичу была предоставлена возможность телеграфировать домой супруге с просьбой перевести почтовым переводом две тысячи рублей. Что и было немедленно исполнено. Когда судебный следователь уездного суда титулярный советник Рачков получил мзду, что есть по всем святым канонам зло и скверна, Зиновий Шиманов незамедлительно был выпущен на свободу.

— Только вы покуда из города не уезжайте, вам еще штраф надлежит оплатить, — так напутствовал покидающего стены городского острога Зиновия Шиманова судебный следователь Рачков…

Какое-то время Зиновий Иванович по указке судебного следователя еще пробыл в городе Козьмодемьянске. И хоть покидать Козьмодемьянск покуда было нельзя, расстраивался Шиманов не шибко и ждал своего часа, когда он беспрепятственно и на законных основаниях сможет возвернуться в Казань. Главное — это то, что он избежал тюрьмы и не загремел в исправительный работный дом, где тяжелые принудительные работы хоть и отличались от каторги, но не настолько, чтобы петь и плясать от радости.

Что Зиновий Иванович делал, чем занимался? Сидел безвылазно в гостинице «Два якоря» вдовы Ивана Михайловича Михалкина Елизаветы Ильиничны и носу на улицу не высовывал. Все лучше, нежели в тюремном следственном отделении тяжким смрадом дышать и нескончаемые байки старых сидельцев выслушивать да баланду хлебать, от которой, верно, свиньи и те нос воротят. Ну и опасался, конечно, попасться на глаза купцу Голубовскому да его приказчикам, которые вполне могли намять ему бока и попортить физиономию за его жульничество. И это в лучшем случае. Затем, уплатив по судебному решению штраф в размере двухсот рублей, Зиновий Шиманов отбыл в Казань, облегченный на две тысячи двести рублей и получивший хороший урок наперед: не лезь туда, куда не следует. С отвратным настроением приехал ближе к вечеру в город; шутка ли — такую сумму в одночасье потерять, пусть и за свободу.

В дом вошел усталый, надеясь пораньше поужинать и завалиться спать часиков так на двенадцать. Эльвира находилась в спальне — шила что-то на машинке. Увидев мужа, она неловко вскочила, в глазах проскочили непонятные тревога и испуг.

— Где Колька? — первым делом спросил он, подумав о недобром.

— Вон спит, — указала на кроватку Эльвира.

Зиновий посмотрел на детскую кроватку. Коля безмятежно спал, раскинув руки и ноги, и улыбался во сне каким-то своим детским снам.

— Что-то ты не очень рада мне, — хмуро заметил Зиновий Иванович, искоса поглядывая на жену. Не такого приема он ожидал от родного человека. Разумеется, он не ждал, что Эльвира с криками неизбывной радости бросится ему на шею и примется целовать его в губы, нос, щеки и лоб — не заведено у них было подобное. Но все же встреча его с Эльвирой, после того как он с трудом и с большими потерями избежал уголовного наказания на несколько лет, должна была произойти потеплее, что ли. И глаза у супруги, это уж точно, должны были быть радостными, а не настороженными, как сейчас. Хотя бы поинтересовалась, насколько трудно ему было все это время.

— Ты же написал, что еще не скоро прибудешь. Я тебя и не ждала сегодня, — несколько рассеянно ответила Эльвира. Сказанное слегка объяснило ее холодность, но такой ответ не устроил его полностью. Душу поцарапало неприятное чувство.

— А-а, — протянул Зиновий, по-прежнему полагая, что какую-никакую радость супруга все же должна была испытывать от неожиданной встречи с мужем.

И тут взгляд его невольно скользнул в сторону — на столик, где рядом с аккуратно сложенными бумагами лежали очки. Чуть поодаль стояла фотография супругов Шимановых в нарядной деревянной рамке, еще пахнущей свежей полировкой, сделанной совсем недавно.

С карточки смотрела их недавняя благополучная жизнь: Эльвира, светлая и улыбающаяся, ласково обнимала мужа за плечи, будто старалась удержать его поближе к себе и к тому спокойному, устроенному миру, что существовал всего-то месяц назад. И от этого тихого, домашнего жеста веяло таким доверием и теплом, резко расходящимся с тем разговором, что велся теперь, — сухим и отчужденным.

Зиновий тотчас узнал эти очки. Во всей Адмиралтейской слободе очки носили всего-то пять человек: восьмилетняя Катя с Московской улицы, сильно близорукая и хроменькая на левую ногу; две дальние соседки-старухи Селищевы Лукерья и Дарья; тощий как кощей лавочник Емельян Пельменников и учитель арифметики слободского земского начального училища Тимофей Боборыкин. Лицо Зиновия сразу как-то перекосилось, лютая злоба мелькнула в глазах, и он, едва сдерживая себя, спросил:

— Почему очки этого учителишки лежат у нас в спальне?

— Так он заходил сегодня, — постаралась как можно безмятежнее ответить Эльвира. — Принес Коленьке пакетик конфет-тянучек. А очки… — она запнулась. — Видимо, забыл их просто…

— В нашей спальне забыл? — с неизмеримой язвой в голосе промолвил Зиновий Иванович.

— Ну да…

— Ты слышишь, что говоришь-то? — Теперь к неизбывной язвительности в голосе Шиманова примешивались еще негодование и злоба. — Коленьке… Принес… С какой это стати мужик с соседней улицы носит моему сыну конфеты? — готов был задохнуться от гнева Зиновий. — А может, Коленька вовсе и не мой сын, а этого соседского мужика? Коли так, то его стремление угостить пацана конфеткой вполне понятно.

— Да что это ты такое говоришь! — Теперь негодование слышалось уже в голосе Эльвиры. — Как ты можешь даже ду…

— Ну а что мне еще прикажешь думать? — не дал договорить жене Зиновий Шиманов. — Я частенько в разъездах. А учитель по-соседски заходит в мое отсутствие к моей жене и одаривает моего ребенка какими-то карамелями, хотя живет вообще на другой улице. Конфетки, понимаешь, сыну моему носит. А я не в состоянии ему конфет купить? А с тобою чем он занимается в мое отсутствие? Может… — и Зиновий громко и внятно произнес нехорошее похабное слово.

— Ну знаешь, — выказала возмущение Эльвира Максимовна, глядя куда-то поверх головы мужа.

— На меня гляди, гадина! — рыкнул на нее Зиновий Иванович. Внутри его поднималась волна злобы, с которой он, даже если бы и попытался, не смог бы совладать. И остановить волну было невозможно. Или ураганный ветер. И куда ни повернись, он будет непременно хлестать тебе в лицо.

Однако у Эльвиры почему-то не получалось смотреть супругу в глаза. Похоже, она боялась, что он прочтет в них то, что надлежало держать за семью печатями…

— В глаза мне гляди! — взъярился Зиновий.

Супруга посмотрела ему прямо в глаза. Что он такого в них увидел? Неизвестно. Только вот волна, бушевавшая в нем, охватила его с головой, наливая тело дикой злобой и неудержимой силой. Сейчас, если бы он захотел, он разрушил бы стены дома и разнес его по бревнышку в считаные минуты. Но выход злобной силы случился в ином направлении. Схватив первое, что попало под руку, — а это был чугунный утюг, стоявший на полотенце, постеленном на столике, — Зиновий что было силы и злости ударил им Эльвиру по лицу. Она вскрикнула от неожиданной боли, отлетела от удара в сторону и грохнулась на пол, еще не осознавая, что страшное уже началось и будет длиться для нее мучительно долго. Склонившись над ней и злобно скалясь, Шиманов нанес ей утюгом еще несколько ударов по голове, рыча лютым зверем:

— На тебе, с-сука, получи, шалава! Так ты мужа встречаешь!!

Затем, достав из кармана складной нож, что всегда носил с собой, он раскрыл его и начал исступленно наносить им удары куда попало — в грудь, живот, по ногам — один удар за другим.

— На тебе, на!!! — хрипел он. — Знай, гадина!

Через несколько мгновений он поймал себя на том, что не произносит ни слова, а слышит только животный рык. Он перестал истязать тело жены и посмотрел на окровавленную Эльвиру. Но она молчала и, казалось, даже не дышала, — лицо ее представляло собой кровавое месиво — трудно было разглядеть не только, где ее глаза, но нос и рот. Голова была в нескольких местах разбита, тело исколото ножом. Потом Шиманов понял, что рычал не кто иной, как он сам. Понемногу приходило осознание произошедшего. Он вытер лезвие ножа о платье Эльвиры, сложил одной рукой ножик, поднялся. Прислушавшись, он услышал какой-то шум в комнате соседей. Зиновий медленно двинулся к закрытой двери, раскрыл ее и увидел двух перепуганных девочек, Оксану и Юлию. В их глазах застыл первобытный страх.

Девочек-сестер Шиманов прекрасно знал. Да и как не знать, если проживали они через стенку и каждодневно встречались на общей кухне. Зиновий даже несколько раз угощал их по-соседски конфетами, а однажды принес в красочной обертке большую шоколадную плитку фабрики Абрикосова…

Сестры жались друг к другу, замерли перед ним от страха и мелко дрожали. Шиманов понял, что они догадались о том, что произошло в комнате соседей, — да и как тут было не понять, все читалось в глазах девочек, — а возможно, даже видели, что он сотворил со своей супругой. Можно было не сомневаться, что при любом удобном случае, конечно же, они обо всем расскажут и тем самым выдадут его. Стало быть, в живых их оставлять было никак нельзя.

И Зиновий Шиманов, еще не отойдя от расправы с изменщицей женой, в чем он уже ничуть не сомневался, принял решение: девочек тоже следует убить. И убил их тем же утюгом, что по-прежнему держал в руке. Сначала он ударил ту, что была постарше, Оксану. Она смотрела на него, не отрываясь, и, парализованная страхом, приняла удар покорно, даже не пытаясь хоть как-то защититься. Потом он наотмашь ударил Юлю. Девочка пыталась закрыться руками и кричала. Но это, увы, не помогло. Удар пришелся в висок, и ребенок затих. Только еще какое-то время девочка сучила ногами и хрипела — так жизнь уходила из юного тела.

Зиновий какое-то время постоял в комнате, оглядывая сотворенное, будто не веря произошедшему. Затем, убедившись, что обе девочки не дышат, медленно вернулся в спальню, бросил утюг на пол рядом с валяющимися очками учителя Боборыкина, подхватил Колю, уже проснувшегося и смотревшего на него крупными доверчивыми глазами, завернул его в какую-то накидку, потом в одеяло и вышел на улицу.

— Спи, спи, сынок, — негромко приговаривал Зиновий. Свежий воздух подействовал на дитя опьяняюще, вскоре мальчик задремал.

Прохладный ветерок немного освежил его пылающее лицо, и Шиманов почти бегом потопал туда, куда смотрели его глаза. Он не знал, куда бредет. Да это было и неважно — лишь бы подальше от этого дома и от того страшного, что произошло в нем. В одном месте Шиманов впопыхах поскользнулся и уронил Кольку. Тот проснулся и громко захныкал.

— Господи, еще не хватало и сына убить!

Зиновий поднял его, прижал к груди и потопал дальше… Куда? Он покуда не ведал. Главное — поскорее покинуть слободу…