Над площадью Незалежности, увенчанной полстаметровой колонной Берегини, дрожало зарево. В его багровом свете, перемежающемся вспышками взрывпакетов и всплесками петард, слышался многоголосый рев толпы, усиленные мегафонами звуки команд сотников и грохот железных бочек, в которые размеренно били стоявшие в разных местах довбыши[80].

Прикрываясь пластиковым щитом и упираясь плечами в плечи соседей, упрямо нагнув голову в шлеме с опущенным забралом, Шубин, скрипя зубами и тихо матерясь, сдерживал очередную атаку восставших.

В похожую на древнеримскую «черепаху» конфигурацию бойцов «Беркута», преграждавших прорыв многотысячной толпы к Дому Правительства, летел густой град вынутых из брусчатки булыжников, «коктейли Молотова» и другие подручные средства, которыми были вооружены нападавшие. Периодически, по чьей-то незримой команде, из рядов атакующих выбегали крепкие, в балаклавах парни, пытавшиеся крушить спецназ специально изготовленными цепными кистенями, заточками из железной арматуры и бейсбольными битами. Изредка это удавалось (кто-нибудь в «черепахе» падал), и окровавленного бойца тут же утаскивали назад под улюлюканье толпы и блицы камер, снимающих побоище зарубежных репортеров.

По линии своего министра и от Администрации президента спецназ получил категорическое указание: оружие не применять, обходясь спецсредствами.

Между тем штурмующие все усиливали напор, а с крыш высотных зданий, находящихся в тылу «Беркута», по людскому морю внизу начали бить снайперы, отстреливая на выбор обороняющихся и атакующих. За прошедшие сутки с обеих сторон погибли не менее тридцати человек, а более сотни были ранены.

В одну из коротких передышек, когда сводный отряд, состоящий из подразделений майоров Шубина и Садовника, отвели назад, в занимаемое спецназом здание, где пострадавшим бойцам наскоро оказали медицинскую помощь, его командир — полковник Сергей Костюк вышел по рации на связь с министерством.

— По нам с тыла бьют снайперы! — хрипло доложил он, утирая на щеке кровоточащую ссадину. — У меня два «двухсотых» и семь раненых!

— Какие ещё снайперы?! — заорали в ответ. — Сзади вас все чисто и под контролем! Ты что-то путаешь!

— Это вы путаете! — прорычал Костюк. — Можете приехать и убедиться!

— Не забывайся, полковник! — возник в рации напряженный голос курирующего замминистра. — По снайперам я дам команду проверить! А пока ни шагу назад. К вам скоро прибудет подкрепление!

— Прошу добро на применение оружия в отношении боевиков «Правого сектора»! — выслушав сентенцию начальника, заиграл желваками Костюк. — Они в первых рядах восставших и безнаказанно увечат личный состав, делая наших бойцов калеками.

— Запрещаю! — взвился до визга генерал. — Никакой стрельбы! Это приказ Самого! Ты меня понял?

— Понял… — ответил Костюк, выключая связь. И скрипнул зубами: — Мудило!..

— А что за подкрепление? — поинтересовался стоявший рядом, нервно сосущий сигарету Шубин. — Наши вроде все здесь, — кивнул он в сторону вновь начавшегося шума.

— Пришлют каких-нибудь пацанов из внутренних войск, — хмуро бросил командир. И протянул к майору руку: — Дай зобнуть[81].

Замминистра не обманул. Спустя полчаса у здания остановились два «Богдана»[82] с тонированными стеклами и передвижной водомет, а старший — толстый подполковник доложил о прибытии.

— Контрактники? — спросил Костюк, глядя на строящуюся у автобусов со щитами в руках и бронежилетах роту.

— Только командиры взводов и отделений, — испуганно озираясь, сглотнул слюну толстяк. — Остальные последнего призыва.

— Вы бы ещё младенцев привезли, твою мать! — выругался Костюк. — Садовник, Шубин, принимайте пополнение и вперед! Смените бойцов Абисова.

Всю ночь атаки майдановцев на спецназ не прекращались (тот горел, умывался кровью, но стоял), а к утру, потеснив «Беркут», боевики «Правого сектора» захватили автобусы с водометом внутренних войск, тут же превратив машины в пылающие факелы.

Статистика утра была ещё печальнее. Число убитых при столкновениях на майдане выросло до сотни, из них в бюро судмедэкспертизы доставили шестьдесят семь тел гражданских, многие из которых были подстрелены с высоток неизвестными снайперами.

К этому времени ряды киевского «Беркута» значительно поредели. Несколько бойцов были убиты прицельными выстрелами в спины, ещё десяток получили множественные переломы и увечья, а оставшиеся напоминали видом гладиаторов, сражающихся кому-то на потеху.

Их щиты опускались все ниже, руки с дубинками затекли от ударов, защитная «черепаха» едва держалась. В один из таких моментов к бойцам правосеков прибыло свежее подкрепление.

Прямо перед Шубиным, вращая над головой гудящей цепью, с шипованным шаром на конце, из рядов атакующих выскочил здоровенный малый и с криком «москалiв на ножi!» обрушил его на голову стоящего плечо в плечо с майором сержанта Мити Васнецова. Не выдержав удара, шлем спецназовца треснул, а Митя, ойкнув, повалился назад, забрызгав товарищей мозгами с кровью.

— Ах ты ж гад! — взвыл от отчаяния майор и, сделав стремительный выпад, перебил нападавшему горло дубинкой.

— Сотныка, сотныка Олеся вбылы![83] — отхлынула в этом месте толпа назад, а потом Шубина что-то ударило в плечо, и вверху закружилось небо. С летящими вниз черными хлопьями и хвостами дыма.

Очнулся он в просторной, с белым потолком и запахом лекарств комнате. В ней, хрипя и стеная, на кроватях лежал ещё десяток раненых.

— Где я? — прохрипел Шубин подошедшей женщине в белом халате.

— На Оболоне, в больнице, — нагнувшись, она поднесла к губам майора поилку. — Вот, глотните и молчите. Вам нельзя разговаривать.

— А мои ребята где? — утолив жар в груди, прошептал Шубин спекшимися губами.

— Я не знаю…

Застонав и сделав над собой усилие, он попытался поднять голову и снова уплыл во тьму, вязкую и с кошмарами, а когда очнулся, увидел сидящего рядом с костылем подмышкой, Валеру Шалимова в больничном халате.

— Ты? — горячечно блеснул глазами Шубин.

— Я, — с кряхтеньем уселся тот на пластиковый стул у кровати. — Ну, вы нас и напугали. Были без сознания почти неделю!

— Вас — это кого?.. — спросил Шубин.

— Оксану Андреевну и меня. Она ушла час назад, всю ночь сидела рядом.

— Как у неё дела? — забеспокоился майор. — Как дети?

— Все нормально.

— А как обстановка там? — скосил Шубин глаза на ближайшее окно. — Чем все закончилось?

— Полный абзац. Янукович сбежал, тварь! С начальником СБУ и Генеральным прокурором. Власть теперь у майданутых.

— А как «Беркут»?

— Костюк всех увез на базу. Живых и мертвых.

— Наши все целы?

— Все, кроме Васнецова. Светлая ему память!..

Оба надолго замолчали.

— Так кто теперь во главе страны? — спросил чуть позже Шубин.

— Председатель Верховной Рады Турчинов, премьер-министром стал Яценюк, а во главе МВД — Аваков.

— Первый гомосек, второй кролик, третий баптист, — гадливо скривился майор. — Бедная Украина! И кто же их назначил?

— Майдан, — пожал плечами Шалимов.

В это время в палате появился старенький врач в сопровождении медсестры, чем-то похожий на Айболита.

— Так, больной, в койку, — легонько похлопал по плечу Шалимова. — Ну, как вы, батенька? — Уселся на его место.

— Ничего, терпимо, — тихо произнес Шубин. — У меня, насколько понял, огнестрел?

— Огнестрел, батенька, огнестрел, — кивнул седой головой доктор. — С повреждением правой лопатки. Могло быть хуже, если б не бронежилет. А это вам на память, держите. — И он вложил в руку Шубина пулю.

— От натовской снайперской винтовки «Гепард М-4», — внимательно осмотрел её майор. — У нас таких нету.

— Может, и так, — блеснул стеклами очков врач. — А сейчас вас погрузят на каталку, и я осмотрю рану. — Анна Львовна, — обернулся к медсестре, — распорядитесь.

— И долго мне тут лежать?

— Если все пойдет хорошо, недели две-три, может, чуть больше.

Вслед за тем Айболит встал и продолжил обход палаты.

После осмотра, перевязки и других процедур ближе к обеду в палате появилась Оксана в накинутом на плечи халате и с объемистым пакетом.

— Здравствуй, Саша, — присела на стул, сдерживая слезы.

— Привет, — улыбнулся Шубин, чувствуя запах знакомых духов. — Как сама, как дети?

— С нами все хорошо. Ты-то как? Вон, какой бледный…

— Не беспокойся. Со мной все нормально.

— Здесь для тебя соки, и все то, что разрешил Михаил Антонович. Может, ещё чего надо?

— Спасибо, дорогая, — взял её руку в свою Шубин. — Спасибо. Чем занимаются Юра и Аленка?

— Сидят дома. В город выходить опасно.

— Чего так? — широко раскрыл глаза муж. — Ведь теперь власть вроде у народа.

— На улицах полно западенцев Тягнибока и боевиков Яроша из «Правого сектора». Ловят и избивают милиционеров, а по ночам начались грабежи еврейских квартир. Многие срочно уезжают из Киева.

— Вон оно как, — протянул Шубин. — Теперь все ясно. А что слышно за «Беркут»?

— Он в вашем военном городке вместе с семьями. Я звонила подруге. Периметр окружен боевиками, но на штурм пока не идут. Оттуда никого не выпускают. Ведут переговоры о сдаче.

— Это вряд ли, — хмыкнул муж. — Наши теперь при оружии. Жаль, семьи их связывают. А теперь слушай меня внимательно. Больше сюда не приходи.

— Да я же… — начала Оксана.

— Я повторяю: слушай! — жестко сказал Шубин, она испуганно кивнула. — Как только вернешься домой, собери все самое необходимое и погрузи в нашу «Ниву». Детям скажи, что едете в гости к бабушке в Стаханов. То же самое соседям. С собой для охраны захватите Аскольда. Здесь в ближайшее время будет установлен бандеровский режим со всеми вытекающими. По принципу «наша влада повинна бути страшною»[84]. Я тебе рассказывал.

— Ужас! — прижала ладони ко рту Оксана. — Неужели так и будет?

— Все к тому шло… — Шубин уставился в потолок. — За меня не беспокойся, тут, ты знаешь, Валера Шалимов. Мы приедем туда же, как только я встану на ноги. А теперь вытри слезы и иди. Делай все, как сказал. Буду тебе позванивать.

— Иду, родной, — наклонившись, поцеловала его в щеку жена. После чего быстро встала и ушла, оглянувшись на прощание.

Шубин между тем задумался.

От Киева до Стаханова семьсот двадцать километров, и на внедорожнике их можно проскочить часов за десять, с остановкой на ночевку. Трассу жена знала, в прошлом году они ездили по ней в отпуск, и машину Оксана водила прилично. Трехлетний «немец» Аскольд, прошедший выучку в служебном питомнике УВД, в пути будет отличной охраной. По команде «фас» порвет горло любому.

«Так, а где же мой сотовый телефон?» — всплыла в голове мысль, и Шубин посмотрел в сторону дальнего окна, в которое с интересом пялился Шалимов.

— Псс! — издал шипящий звук майор, прапор вздрогнул и обернулся.

Обойдя другие кровати, у двух из которых тоже находились посетители, он, помогая себе костылем, прихромал к начальнику и уселся на стуле.

— Как твоя нога? — поинтересовался Шубин.

— Заживает, как на собаке, Александр Иванович. Врач сказал, через пару дней снимет швы и «адью», можно лечиться амбулаторно.

— Добро. Слушай, а кто меня сюда доставил?

— Мы с Петром. А в чем дело?

— Где мои камуфляж и мобила?

— Шмотьё под замком у кастелянши, там же, где и мое. А мобилу, удостоверение и бумажник я притырил до времени в надежном месте.

— После ужина и обхода принесешь их мне. Кстати, что тут за контингент лечится вместе с нами?

— Всякой твари по паре. На койках у крайнего окна два западенца с майдана. У одного дырка в черепе, у второго сломана ключица. Этот второй час назад звонил какому-то сотнику. Мыслю, сообщил о нас, сука! Остальные — избитые на улице зеваки и один — хачик, упал с лесов на стройке. Вот вам, Александр Иванович, моя финка, — он сунул холодное оружие под одеяло, — а у меня дубовый костыль. Если что, сломаю — сойдет за нунчаки.

— Думаешь, за нами придут?

— Чем черт не шутит? — пожал плечами Шалимов.

И не ошибся.

На следующее утро, во время врачебного обхода, в палату, гремя берцами, вошли двое в пятнистом камуфляже, с тяжелыми кобурами на ремнях, воняющие дымом и перегаром.

— Слава Украiнi! — заорал первый с оселедцем на бритой голове и серебряным шевроном на рукаве куртки.

— Гэроям слава! — вразнобой откликнулись от окна. — Будь ласка, проходьтэ, панэ сотнику[85].

— Вы что себе позволяете?! — возмутился врач поведением пришедших. — Здесь не казарма, а больница.

— Мовчи, москаль, бо дам в пыку! — вылупил на него мутные глаза сотник. — Стэпан, дэ ти бэркуты?[86] — повернул к окну голову.

— Ось цэй и цэй! — встав с койки, ткнул парень с загипсованным плечом пальцем в Шубина, а потом в Шалимова.

— Тэ-экс, — заложив руки за спину, подошел к койке майора сотник и стал его пристально разглядывать.

— Глаза поломаешь, — нахмурился тот. — Чего надо?

— Ты бэркут?

— Беркут. Что дальше?

Сотник развернулся и направился к поднявшемуся навстречу с койки Шалимову.

— А ты?

— И я. А ты кто будешь?

— Я нова влада, — процедил сотник. — И можу вас розстрiляты. Алэ поки нэ буду[87].

— А м-може повбиваемо iх та пiйдэмо?[88] — потянул «ТТ» из кобуры второй, до этого громко икавший.

— Нэ можно, — чуть подумав, изрек сотник. — Ми iх будэмо судить, як зрадникiв украiнского народу. Значить так, — обернулся в сторону окна, и Степан изобразил подобие строевой стойки. — Будэшь наглядать за «бэркутами». Щоб нэ втiкли. Вiдповидаешь головою! [89]

— Ось тобi пiстоль, — прошагал к Степану второй и протянул ему свой «ТТ». — Трiмай, у нас тэпэр цього добра багато[90].

— Ну шо, Васыль, пiшли? — обратился ко второму. — Пошукаемо щэ пташок, з цiма покiнчэно[91].

— Зараз, пане сотник, — пробубнил подручный, обыскав напоследок тумбочки спецназовцев и забрав с собой бритву с одеколоном, принесенные Оксаной для мужа.

После того как «гэрои» покинули палату, приказав доктору следовать за собой, в ней установилась тишина, нарушаемая жужжанием бьющейся в стекло окна мухи.

Шубин разжал пальцы, крепко сжимавшие финку под одеялом, и переглянулся с Шалимовым. Тот невозмутимо поигрывал костылем в волосатой лапе. В том, что они с Валерой при необходимости положили бы «гэроив» на месте, сомнений у майора не было. Но Шубин пока не мог ходить, и с этим приходилось считаться. Но и оставаться в больнице дальше было нельзя. Не сегодня завтра их могли арестовать и поместить в следственный изолятор.

Когда наступило время обеда и санитарка развезла лежачим больным пищу, Валера, хромая больше, чем раньше, проковылял к койке Шубина, взял с его тумбочки тарелку и стал кормить майора из ложечки манной кашей.

— Значит так, — прошептал тот в ходе процесса. — Во время тихого часа выйдешь из палаты в гальюн, заберешь из притырки мою мобилу с документами и позвонишь Юрке. Коротко расскажешь ему, что к чему. Ночью будем уходить, утром будет поздно.

— Понял, командир. Не дурак, дурак бы не понял.

— Да не пихай ты в меня эту кашу, черт! — пробурчал Шубин. — Я её глотать не успеваю.

Коренной киевлянин Юрий Свергун был одним из лучших бойцов группы, которую возглавлял майор, но отличался обостренным чувством справедливости. Примерно год назад, при задержании владельца подпольного казино в центре столицы, он, не сдержавшись, дал в морду депутату Рады, крышевавшему заведение и приехавшему на место разбираться.

Последствия оказались для лейтенанта плачевными. Несмотря на заступничество Шубина и командира полка, Свергуна уволили из органов по служебному несоответствию. Теперь он руководил небольшой охранной фирмой «Легион», но связи с бывшими коллегами не терял, и они нередко встречались в неформальной обстановке.

Когда обед закончился и многие погрузились в сон, а вместе с ними теперь питающийся по усиленному рациону Степан, Валера стал бурчать, что у него заболел живот, и похромал из палаты. Спустя полчаса он вернулся, незаметно подмигнул Шубину, улегся на кровать и захрапел. «Артист», — подумал Александр Иванович.

Вечером санитарка занесла в палату купленные для больных за их деньги газеты, Шалимов взял свою и присел у койки Шубина.

— Все там, — незаметно сунул он под одеяло небольшой пакет. — А теперь поглядим, что пишут.

— Свергун будет ровно в полночь, — тихо прошептал Шалимов, а потом громко: — В Киев прилетела госпожа Нуланд!

Когда дежурная сестра, пожелав всем спокойной ночи, выключила дневной свет и зажгла ночной, оставив палату, Шубин, подождав ещё полчаса, с головой накрылся одеялом, после чего вытащил из пакета мобильник.

Неярко вспыхнула шкала (заряд был на исходе), он нажал вызов.

— Слушаю тебя, родной, — донесся издалека голос Оксаны.

— Вы где? — прошептал в микрофон.

— На половине пути. Все нормально.

— Молодец! Обязательно отдохни в мотеле, а потом езжайте дальше. У меня тоже все нормально. До встречи в Стаханове! — и отключился.

Ровно в полночь в коридоре раздались какие-то голоса, далее послышался звук шагов, и в палате вспыхнул свет. Проснувшиеся недовольно забурчали.

— Цыть! Усим зоставатысь на мисцях! [92] — буркнул один из вошедших. Коренастый и в одетой поверх камуфляжа разгрузке. За ним маячили ещё двое, в касках, с балаклавами на лицах, вооруженные АК-74.

— Хто тут Шубин та Шалимов? На выхид!

— Шалимов, это я, — тяжело поднялся с койки Валера. — А Шубин — вон тот, — указал пальцем на майора. — Только он ходить не может.

— Ничого, мы допоможэмо, — покосился в ту сторону коренастый, после чего к койке раненого шагнули двое.

— А вы пановэ з якой сотни? — пялясь на них, недоуменно вопросил Степан. — Я вас нэ знаю.

— Мы вид Парубия, дурэнь. Щэ пытання?

— Звыняюсь, — пробормотал нацист, потупив голову.

Спустя ещё несколько минут «арестованных», поддерживая под руки, сопроводили вниз, вывели на улицу и усадили в небольшой микроавтобус.

— Здравия желаю, Александр Иванович, — сев напротив, протянул руку командиру Свергун.

— Здорово, Юра, — пожал её Шубин. — Спасибо за помощь. Ты разыграл все как по нотам!