Глава 5

Майя

— Это что… — голос Кеннеди затихает, пока она делает шаг ближе к скульптуре перед нами.

— Женская репродуктивная система, которая по совместительству подрабатывает автоматом с жевательной резинкой? — подсказываю я, сдерживая улыбку. — Ага. Похоже на то.

— Ладно, круто. Просто решила убедиться.

Она обходит арт-объект по кругу, словно это поможет разглядеть в нем хоть какой-то смысл.

Удачи. Выставка, на которую мы пришли, называется «Политика хлама — осмысление авангарда». Я понятия не имею, что это вообще значит. Когда Софи позвала меня на открытие галереи своей подруги, я легко согласилась, отмахнувшись от ее предупреждений о провокационной и парадоксальной природе этого искусства. Но теперь, видя изрыгающую жвачку матку, я начинаю понимать, о чем она говорила.

Мы с Кеннеди оставляем в покое женскую анатомию и неторопливо бредем по залу. Пространство галереи оформлено под жилую комнату с разбросанными тут и там диванами. Журнальные столики, украшенные светильниками и книгами, помогают создать ощущение, будто мы находимся у кого-то дома в окружении всех этих шедевров. И это действительно работает. Здесь на удивление уютно для галереи, где выставляются работы с шестизначными ценниками.

Остановившись плечом к плечу, мы изучаем масляный портрет какого-то европейского короля, поверх которого неоново-розовой краской из баллончика выведено «К черту патриархат».

— Вот это мне определенно по душе. — Моя лучшая подруга решительно кивает, после чего берет какую-то жареную закуску с подноса проходящего мимо официанта. Стоит ей отправить кусочек в рот, как из ее горла вырывается стон, достойный порноактрисы. — Этот шарик из макарон с сыром только что подарил мне оргазм получше, чем любой мужчина в моей жизни.

Попробовав это оргазмическое лакомство сама, я прихожу к выводу, что даже не могу назвать ее драматизирующей дурой. Это действительно чертовски вкусно. Мы продолжаем нашу самостоятельную экскурсию по студии, то и дело сменяя глубокомысленные художественные наблюдения бурными восторгами по поводу еды.

Женщина на той картине выглядит так, будто только что узнала, что муж после десяти лет брака изменяет ей с инструктором по пилатесу.

Эти котлетки из цукини гораздо лучше, чем получить одобрение на статус ARC-читателя для новой фэнтези-серии.

Святой боже, это что, мышеловка из презервативов и цветов?

Я определенно найму этого шеф-повара на свою свадьбу. И на свои похороны.

Мы как раз пытаемся определить, кем является автор замершего перед нами творения — гениальным безумцем или просто окончательно поехавшим психом, когда я наконец замечаю Софи. На ней надето шалфейно-зеленое атласное платье-комбинация в сочетании с босоножками на тонких ремешках, что делает ее точной копией той неземной феи, которой я описывала ее Кеннеди, уговаривая составить мне компанию.

Ее глаза моментально вспыхивают радостью, стоит ей наткнуться на меня взглядом.

— Ты пришла.

В ее голосе звучит искреннее удивление, хотя буквально пару часов назад я отправляла ей сообщение, чтобы подтвердить адрес. Я знакомлю ее с Кеннеди, и уже через пару минут они болтают так, словно знают друг друга целую вечность. Если меня можно сравнить с луной, которой вполне комфортно растворяться в чужих историях и вымышленных мирах, то Кеннеди — это настоящее солнце, излучающее тепло с таким естественным очарованием, что люди мгновенно втягиваются в ее орбиту.

— Майя говорила, что ты тоже художница, — Кеннеди делает легкий жест рукой в сторону соседней работы. На маленькой табличке под ней значится «Цена по запросу», что на человеческом языке означает — мне это совершенно не по карману. Впрочем, ничего удивительного. Единственное, что я могу себе здесь позволить, это бесплатный фуршет.

Розовые пятна смущения расцветают на щеках Софи.

— Оу. Ну, в каком-то смысле. До такого калибра мне еще очень далеко.

Кеннеди забавно морщит нос.

— Вечно вы с Майей цепляетесь к формулировкам. Если ты создаешь что-то — ты творец. Если пишешь — ты писатель. И совершенно неважно, выставляешься ли ты в галереях и штампуют ли твои книги в издательствах.

Глаза Софи округляются от удивления.

— Ты пишешь?

— Да брось, почти нет, — теперь настает моя очередь превращаться в спелую землянику.

— Врунья, — беззлобно отрезает Кеннеди.

Неприятный холодок пробегает вдоль моего позвоночника.

— Вовсе нет.

— Вовсе да. Я читала то валентиново стихотворение, которое ты накатала Джонни Л. во втором классе, и…

В животе все неприятно сжимается от одного лишь воспоминания.

— Это было не любовное стихотворение! Боже мой.

Я мысленно содрогаюсь, вспоминая те нелепые строчки из открытки — розы красные, фиалки голубые, щенки милые, и ты тоже ничего.

Кеннеди ухмыляется.

— А по-моему, звучало весьма романтично.

Фыркнув, я раздраженно бросаю:

— Ты вообще не читала ничего из моего нормального творчества.

— Ага! — Она победно вскидывает кулак вверх. — То есть ты только что сама призналась, что пишешь.

Сузив глаза, я награждаю ее тяжелым взглядом, который, как я надеюсь, заставит ее наконец замолчать. Хотя мне давно пора бы знать, что это бесполезно. Оставив бесплодные попытки, я поворачиваюсь обратно к Софи.

— Это скорее просто увлечение, ничего серьезного. Да и занималась я этим в последний раз целую вечность назад.

Кеннеди может сколько угодно закатывать глаза от моего самоунижения, но это чистая правда. Ни один человек никогда не видел моих текстов, так что с ее стороны глупо утверждать, что они выходят интереснее, чем инструкция по сборке мебели из Ikea. Я практически ничего не создавала с тех пор, как окончила колледж более шести лет назад.

— Уверена, у тебя чудесные тексты, — успокаивает меня Софи с теплой улыбкой. — Хотите, я покажу вам тут все?

— Да! — практически выкрикиваю я, отчаянно цепляясь за шанс сменить тему. — Мне необходимо узнать, какая муза укусила автора этой статуи циклопа.

Софи водит нас по залу, указывая на свои любимые экспонаты и делясь сочными сплетнями о создателях всей этой красоты. Отрезанное ухо Ван Гога блекнет на фоне истории парня, который изваял мраморную статую Купидона в углу галереи. Ангелочек с пухлыми щечками вместо лука и стрел держит в руках самую настоящую бомбу, а на лице у него красуется бандитская маска. Все это идеально отражает жизненное кредо автора — “люби меня или умри”. Если верить слухам, этот тип схлопотал несколько обвинений в преследовании и до сих пор носит волосы своей бывшей на запястье вместо браслета.

— Мне нужно поздороваться еще с парой человек, и я свободна. Не хотите подождать меня немного? Можем потом пойти выпить по бокалу. — Софи улыбается, и в ее синих глазах читается робкая надежда.

— С удовольствием, — откликается Кеннеди прежде, чем я успеваю вставить свои возражения. Для меня и сам-то выход в свет во вторник был безумным шагом, а уж алкоголь сверху определенно добьет остатки моего социального заряда.

Софи радостно хлопает в ладоши и слегка подпрыгивает на месте. Ее улыбка настолько заразительна, что мне становится трудно искренне сокрушаться о том, что я не осталась дома под одеялом с хорошей книгой.

Стоит ей скрыться из виду, как Кеннеди поворачивается ко мне с хитрым блеском в глазах.

— Смотрите-ка, ты завела подругу.

Я встречаю ее реплику хмурым взглядом.

— Я не безнадежна. Я прекрасно умею заводить друзей.

— Ты просто предпочитаешь этого не делать, — поддевает она меня, вздергивая подбородок.

— Нет ничего плохого в том, чтобы выбирать качество вместо количества.

Я могу по пальцам одной руки пересчитать людей, которым доверяю настолько, чтобы впустить их в свою повседневную жизнь.

— Никакого криминала, но нам обеим полезно иногда расширять круг общения, — парирует она взглядом, который буквально заставляет меня заткнуться. — В конце концов, девичник на двоих — это как-то несолидно.

Когда я ничего не отвечаю, она шумно выдыхает и закидывает руку мне на плечо.

— Я просто пытаюсь сказать, что выбираться из своей берлоги — это здорово.

Мы обе прекрасно понимаем, что она права. Из-за манеры моей матери вечно исчезать, а затем внезапно материализоваться исключительно для того, чтобы перевернуть все вверх дном, я стала жутко бояться перемен. Я готова признать, что моя гипертрофированная независимость превратила одиночество в режим по умолчанию. Я привыкла смотреть на новых знакомых как на короткие сноски или мимолетные главы в истории моей жизни, но никак не на постоянных персонажей.

— Ага, угу, — я умыкаю еще один шарик из макарон с сыром у проходящего официанта и заталкиваю его в рот, чтобы пресечь любые дальнейшие нотации.

Спустя полчаса мы втроем уже вовсю жмемся друг к другу за высоким столиком в соседнем винном баре, распивая графин домашнего вина и болтая так непринужденно, словно занимаемся этим каждую неделю. Разговор льется сам собой, плавно перетекая от забавных историй про ужасные свидания к рассказам о неудавшихся сделках на Facebook Marketplace. Мы неприлично долго гадаем, кто станет следующей пассией Пита Дэвидсона, что каким-то образом выводит нас на тему того, как родители Кеннеди умудрились назвать всех своих детей в честь американских президентов.

— Ты с Коулом в последнее время не общалась? — интересуется Софи с хмельным смешком. В ее вопросе нет ни капли тактичности, в чем я мысленно виню алкоголь. — Вы, кажется, отлично поладили.

Я делаю медленный глоток, прекрасно понимая, что эта тема рано или поздно всплыла бы за вечер.

— Мы не разговаривали с самого матча.

Она небрежно машет рукой, будто в этом нет ничего страшного.

— Я бы на твоем месте не переживала. Мой брат всегда уходит в радиомолчание, когда команда в разъездах. У них просто безумный график.

С момента игры «Рысей» и того самого Поцелуя прошло уже больше двух недель. Поцелуя с заглавной буквы П, потому что он был настолько чертовски хорош, что заслуживает уважения и признания, которое приносит большая буква. Но Коул с тех пор так и не объявился, а я еще сама не определилась, как к этому относиться. Поэтому, по своему обыкновению, я просто запрятала мысли о нем в самый дальний угол сознания и переключилась на другие дела. В конце концов, я ведь ничего от него не жду. Он кажется по-настоящему классным парнем — из тех, от кого я обычно держусь подальше. Почему? Да потому что такие мужчины хотят вещей, которые я просто не способна им дать. С другой стороны, я бы точно не отказалась от возможности проследить за линией его пресса кончиком языка.

И когда телефон в кармане начинает вибрировать, крошечная, радикально настроенная группировка бабочек у меня в животе начинает упрямо надеяться, что это Коул.

ㅤㅤㅤ

Дейрдре Сильвер:

Мы с Китом отправляемся в круиз и вернемся только после Дня благодарения. Передашь Эллиотту и Эйве? Целую.

ㅤㅤㅤㅤ

Мне бы очень хотелось сказать, что я удивлена или хотя бы расстроена из-за этого сообщения от матери. Но это настолько в ее стиле, что единственное чувство, которое я способна извлечь из глубин души — это облегчение. Я не видела ее уже несколько месяцев — она не удосужилась прилететь ни на выпускной Эллиотта, ни чтобы провести время с Эйвой перед ее отъездом на учебу, — так что какая разница, парой недель больше или меньше? И упаси боже Дейрдре переступить через себя и лично сообщить об этом собственным детям.

Проглотив подступивший к горлу комок, я беру графин и наливаю себе вина практически до самых краев.

— Угадайте, кто снова забил на День благодарения? Опять.

Кеннеди бесцеремонно выхватывает телефон со стола и зачитывает текст вслух.

— Господи, твоя мать просто конченая.

— Мне так жаль, — отзывается Софи, и ее лицо искажает сочувственная гримаса. — Это действительно свинство.

Я пожимаю плечами и прикладываюсь к бокалу. Я давно привыкла к этому ходячему разочарованию, известному как моя мать.

— Можно подумать, что женщине, которой настолько плевать на детей, следовало бы повнимательнее отнестись к вопросам контрацепции.

Из горла Софи вырывается удивленный смешок, из-за чего вино брызжет у нее прямо из носа.

— Она правда настолько невыносима?

— О да, — подтверждает Кеннеди, выпрямляясь на стуле. — Майя умудрилась пропустить собственный выпускной бал, потому что ее сестра слегла с гриппом, а Дейрдре укатила из города и просто не брала трубку.

Я издаю короткий смешок.

— А когда моя мать, собственно, бывает в городе?

— Кстати о разъездах, — Софи делает самую неуклюжую в мире попытку перевести тему. — Команда возвращается домой уже завтра. Мне кажется, тебе стоит написать Коулу. Сделай первый шаг. Ну, или второй, если быть точной.

Я лениво кручу ножку бокала между большим и указательным пальцами, пытаясь унять внезапную дрожь в руках. Прежде чем мой мозг успевает проанализировать, с какого перепугу я вообще всерьез об этом думаю, я спрашиваю:

— И что мне ему написать?

Кеннеди щедро подливает вина в свой бокал и в бокал Софи.

— Ну, можно попробовать что-то в духе «привет, Коул, у моего вибратора сели батарейки, ты не против заскочить и довести меня до оргазма вместо него?»

Мне требуется гораздо больше усилий, чем хотелось бы, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, потому что ее формулировка пугающе точно отражает мои подсознательные желания.

Софи подается вперед, и ее лицо буквально светится от восторга.

— Тебе нужно использовать какой-нибудь хоккейный подкат. Как насчет «не хочешь ли заглянуть ко мне на чашечку Zam-bony?»

— О, у меня есть вариант получше! — выкрикивает Кеннеди, заставляя людей за соседними столиками обернуться в нашу сторону. — «Тебе, может, и не нравятся ничьи в матчах, но как насчет того, чтобы связать меня в постели?»

— «А в чем разница между мной и дракой на льду?» — подхватывает Софи с робкой улыбкой. — «Парням, может, и не нравится получать по голове, но я бы точно не отказалась, чтобы меня хорошенько отхлестали.»

Я с размаху впечатываю ладони себе в лицо, одновременно задыхаясь от смеха и сгорая от стыда.

— Как насчет варианта «пошли вы нахрен со своим хоккеем»?