Глава 29

Майя

От еды в стеклянной витрине, тянущейся вдоль одной из стен помещения, у меня текут слюнки в ту же секунду, как я переступаю порог деликатесной. Она забита всем подряд, от пастрами до ростбифа. Между моей квартирой и этим местом полно еврейских закусочных, но в «Goldblatts» готовят лучший сэндвич с солониной на свете, так что дорога сюда более чем оправдана. В качестве бонуса я была уверена, что непрекращающийся дзынь кассового аппарата и жужжание ножа для нарезки мяса помогут мне отвлечься от того, как Коул вел себя последние несколько дней. Не помогли. Этот шум стал лишь фоном, пока я по кругу прокручивала в голове каждую нашу встречу за последнюю неделю.

— Мне взять сэндвич с солониной, соусом «Русский» на ржаном хлебе, — с поджатыми губами спрашивает Кеннеди, — или копченую индейку со швейцарским сыром и острой медовой горчицей на домашнем хлебе?

— И то и другое звучит заманчиво, — размышляет Софи. — Я, пожалуй, возьму сэндвич с тунцом на безглютеновом хлебе.

— У тебя же нет непереносимости глютена.

— Спасибо, Капитан Очевидность, — усмехается Софи. — Нет, но я уже брала здесь безглютеновый хлеб, потому что у Кэмерона целиакия, и, честно говоря, он нравится мне больше их обычной булочки-бриошь.

— У Кэмерона целиакия? — У Кеннеди глаза едва не вылезают из орбит. — Но тогда он не мог съесть мой пирог! — лепечет она, всплескивая руками.

— Съесть твой пирог? Это какой-то эвфемизм? — Софи морщит нос. — О боже. Вы что, спите с моим братом?

— Нет, но меня пугает, с каким восторгом ты восприняла эту идею, — отрезает Кеннеди, и её щеки заливает густой румянец. Она поворачивается ко мне, явно отчаянно нуждаясь в смене темы: — А ты что будешь, Майя?

Я отрываю взгляд от стоящих неподалеку банок с солеными огурцами.

— Ой, я еще не решила.

— Да что с тобой происходит? — спрашивает она, толкая меня локтем в бок. — Ты всё утро витаешь в облаках.

— Ничего, я в…

— Вот только попробуй… — Она сверлит меня тяжелым взглядом. — Если ты скажешь, что ты в порядке, я прямо здесь во все горло запою «Сиськи и задница» из мюзикла «Кордебалет».

Я содрогаюсь от одной мысли о том, какой испанский стыд мне придется пережить.

Она постукивает носком туфли по потертому линолеуму, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Ну?

— Коул сказал, что любит меня, — выпаливаю я дрожащим голосом. — А я буквально просто промямлила букву «Я» и уставилась на него глупыми оленьими глазами, как Бэмби.

— Ладно, — протягивает Кеннеди, растягивая каждый слог. — По крайней мере, ты не сказала ему «спасибо». Вот это было бы куда хуже.

Я фыркаю, хотя в животе от нервов всё переворачивается.

— Тоже верно. Но теперь он ведет себя как-то отстраненно и чем-то озабочен. Божится, что всё в порядке и у нас всё хорошо, но я не могу избавиться от мысли, что это не так.

Софи снимает пачку чипсов с ближайшей стойки, пока мы все вместе продвигаемся по очереди на пару шагов вперед.

— Это, скорее всего, из-за обмена, а не из-за тебя. Я бы на твоем месте не особо переживала.

При этих словах мое сердце замирает.

— Обмена?

Софи переводит взгляд с Кеннеди на меня, и её глаза округляются.

— Погоди, он что, тебе не сказал?

— Не сказал что? — спрашиваю я как раз в тот момент, когда кассир выкрикивает: «Следующий!»

В её глазах вспыхивает сочувствие, и она прикусывает нижнюю губу.

— Его меняют в «Дьяволы Сан-Диего».

Кассир кричит снова, на этот раз громче, но я не двигаюсь. Я не смогла бы, даже если бы захотела. Мысли крутятся в голове, как взбесившаяся цирковая обезьяна, а к лицу приливает жар, пока я пытаюсь сдержать слезы. Радость за Коула — ведь «Дьяволы» команда его мечты, команда его родного города — борется с обидой от осознания того, что он не посчитал меня достаточно важной, чтобы доверить эту информацию. Потому что этот переезд, несомненно, отразится на наших отношениях.

Ладонь хлопает меня по щеке. Не то чтобы пощечина, но и мягким похлопыванием это точно не назвать. Однако это срабатывает, выводя меня из ступора. Кеннеди машет людям позади нас, чтобы они проходили к кассиру, заявляя, что нам нужна минутка.

— Почему он мне ничего не сказал? — шепчу я, потирая грудь посередине, словно это поможет унять внезапно возникшую там сдавленность. — Разве это не то, о чем рассказывают человеку, которого якобы любят?

Тревога на лице Софи сменяется искренним состраданием.

— Мне так жаль. Я думала, ты знаешь. Сделка еще не завершена, но учитывая, сколько вокруг ходит слухов, я была уверена, что он уже поговорил с тобой.

Тяжесть в груди усиливается, дышать становится трудно. Мне может нравиться хоккей, но он нравится мне из-за Коула. Я не ярая фанатка, которая отслеживает обмены и стратегии. Я не спорю о том, как какой-нибудь левофланговый защитник смотрится на фоне перспективного игрока из второго состава или типа того. Я просто смотрю матчи Коула, болею за него и на этом всё. И он это знает. Он знает, что я слишком далека от спорта, чтобы услышать эти слухи. Боже, какая же я гребаная идиотка.

Софи переминается с ноги на ногу.

— Я сама узнала только потому, что случайно подслушала, как Логан и твой брат обсуждали это, когда я заскочила к Кэму вернуть пылесос, который одалживала. Мне правда очень жаль.

Из меня вырывается горький смешок.

— Значит, мой брат тоже знал.

И тоже не посчитал нужным мне рассказать. Великолепно.

— Если Коул не сказал тебе, то наверняка потому, что он…

— Мне плевать, почему он мне не сказал, — перебиваю я её дрожащим голосом. — Суть в том, что он этого не сделал.

По мере того как я перевариваю информацию, сосущее чувство под ложечкой только растет. Равнодушие, которое обычно укрывает меня, словно старый забытый друг, выждавший в тени и готовый снова выйти на передний план, нигде не объявляется. Мой разум и тело будто твердо вознамерились заставить меня прочувствовать каждую трещину и надлом, пока мое сердце разбивается вдребезги. И это больно.

Как я снова оказалась в этой точке? Открылась и доверилась кому-то, хотя совершенно очевидно, что мне не следовало этого делать. На ум приходит старая цитата Марка Твена: «История не повторяется, но она часто рифмуется».

Кеннеди ободряюще обнимает меня за плечи.

— Давай закажем сэндвичи и устроим мозговой штурм, как заставить этого взрослого мужика плакать, идет? У меня в машине есть скалка и терка для цедры, так что начало уже неплохое.

Я толкаю тяжелые двери общественного катка «Рысей», не имея четкого плана в голове. Всё, что я знаю, — мне нужно поговорить с Коулом. Предложения Кеннеди закончились бы тем, что одна из нас загремела бы в тюрьму, а Софи винит во всем себя, так что толку от неё было мало. И хотя я отношусь к типу людей, которые не убивают гонца, она казнит себя за то, что не рассказала мне раньше. Кенн пообещала вправить ей мозги, пока я разбираюсь с этим делом.

Сегодняшняя тренировка закрыта для публики, поэтому единственные звуки, кроме моих шагов, — это свист коньков хоккеистов, носящихся по льду, и стук шайбы о борт. К счастью, охранник меня помнит — скорее всего, с того раза, когда я растянулась на льду кверху тормашками, — и пропускает без лишних вопросов.

Я поднимаюсь по трибуне, расположенной напротив льда, и сажусь на прохладную металлическую скамью в третьем ряду. Мой взгляд тут же приковывает Коул, который вместе с командой отрабатывает броски. Смотреть на него — как удар под дых, в легких сразу не хватает воздуха.

Знает ли его команда? Его тренер? Сколько матчей ему осталось отыграть за них перед отъездом?

Я закрываю глаза и заставляю себя дышать, несмотря на то, как это больно. Вдох. Выдох. Не знаю, сколько раз я это повторяю, но, когда перестает казаться, что сердце вот-вот выскочит из груди, я открываю глаза.

В то же мгновение, словно по сценарию, Коул замечает меня и идеально тормозит, а его лицо озаряется улыбкой. Он кричит что-то тренеру, после чего перемахивает через бортик и направляется ко мне. Единственное, чего мне хочется, — свернуться калачиком и разрыдаться, но я расправляю плечи и спускаюсь по ступеням, чтобы встретить его у защитного стекла.

Он широко улыбается мне, и от этой его фирменной полуулыбки у меня подкашиваются колени.

— Привет, малышка. Не знал, что ты придешь посмотреть.

Его щеки раскраснелись от нагрузки и прохлады на арене, и мне стоит огромных усилий не обхватить его лицо ладонями, чтобы согреть.

— Я не посмотреть. Нам нужно поговорить. — Я с трудом сглатываю вставший в горле ком. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Вот уж действительно — сорвать гребаный пластырь одним махом.

Между его бровей пролегают складки, а в глазах вспыхивает тревога, когда он оценивает мою оборонительную позу. Он моргает с видом искреннего недоумения.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что сказала. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Он оглядывается на лед, затем снова переводит взгляд на меня; на его лице читаются опасение и растерянность.

— Эм, нет. Во всяком случае, не сейчас. А что? Что случилось?

Я киваю, чувствуя, как глубоко в костях зарождается тупая боль. Почему каждый раз, как бы сильно я ни старалась и как бы сильно ни любила, мне все равно причиняют боль?

Удивительно ровным голосом я произношу:

— То есть тебя не обменивают в «Дьяволы»?

На его лице проскакивает паника, и он тянется ко мне.

Качнув головой, я делаю шаг назад. Если он не хочет остаться без руки, прикасаться ко мне сейчас явно не в его интересах. Кеннеди ждет в машине с ножом для теста и не побоится пустить его в ход.

— Я планировал тебе сказать, — произносит он, и его лицо искажается в гримасе. Он оглядывается на лед, где несколько его товарищей по команде перестали кататься и наблюдают за нами. — Ты можешь остаться до конца тренировки? Нам нужно это обсудить, но я не думаю, что сейчас подходящее время.

Из меня вырывается нервный смешок.

— А когда именно наступит подходящее время, Коул? Очевидно, оно не наступило ни за последние несколько недель, ни за месяцы. Разговор о сезонных абонементах не показался тебе подходящим моментом? А как насчет того раза, когда ты признался мне в любви? — На последних словах мой голос дрожит, но я упрямо держу подбородок поднятым. — Или тебе просто нужно еще немного времени, чтобы придумать оправдание, почему ты молчал?

— Всё было не так, Майя. Я пытался тебе сказать…

— Мне плевать, что ты пытался. В итоге у тебя была масса возможностей, но ты этого не сделал. Даже мой гребаный брат узнал о твоем обмене раньше меня.

Он делает шаг вперед, но на этот раз не пытается до меня дотронуться.

— Не злись на Эллиотта. Он случайно подслушал мой разговор с агентом, и я сам попросил его ничего тебе не говорить, пока не придумаю, как лучше завести об этом речь.

— О боже. — Я качаю головой, отступая еще на шаг. — А я-то думала, что это Логан ему рассказал.

— Пожалуйста, поверь мне: я очень хотел тебе сказать.

— Тогда почему не сказал?

— Я вел себя эгоистично. — Он сцепляет руки на затылке, делает два шага влево, затем разворачивается и шагает обратно. — Наверное, мне просто хотелось, чтобы всё оставалось как есть, как можно дольше.

— А дальше что, Коул? Ты бы рассказал мне за день до того, как соберешь вещи и укатишь на другой конец страны? Отличный план, ничего не скажешь.

— Нет, я… блядь. Я не знаю.

Я обнимаю себя руками, пытаясь защититься от пробирающего до костей холода катка.

— Ты думал, я за тебя не порадуюсь?

Его плечи опускаются.

— Нет, Майя, дело совсем не в этом.

— Потому что, несмотря на то, как мне больно, — я смахиваю слезу, скатившуюся по щеке, — я все равно безумно за тебя рада. Ты превращаешь свою мечту в реальность. Как я могу за тебя не радоваться?

Его лицо смягчается, и он замирает на месте.

— Я не пытался скрыть это от тебя. Я просто не знал, как сказать. Обещаю тебе.

— Прошло всего пару дней с тех пор, как ты пообещал, что никогда не будешь мне врать, и при этом ты активно утаивал от меня такую вещь. С какой стати мне тебе верить? Я доверила тебе то, чего никому не доверяла уже очень давно. — Мое сердце и так разбито вдребезги, но необходимость произносить эту правду вслух кромсает его еще сильнее. — Я доверилась тебе. А ты это доверие растоптал. И что еще хуже? Ты, очевидно, мне тоже не доверял.

— Я не врал, — произносит он с мольбой в глазах. — Я просто еще не успел тебе рассказать. Это разные вещи.

Мои губы кривятся в язвительной улыбке.

— Знаешь, как часто я слышала это в детстве? Знаешь, сколько раз моя мама избегала разговоров, просто чтобы снять с себя ответственность? Может, это и не то же самое, что откровенная ложь, но здесь, — я прижимаю ладонь к сердцу, — это ощущается точно так же.

— Прости меня, Майя. — Коул снова двигается ко мне, но в этот раз я не могу отступить: ноги стали слишком тяжелыми. Он обнимает меня, полностью забирая в свои объятия. — Не убегай от этого. От нас. Пожалуйста.

— Мне незачем убегать. — Я с силой моргаю, сдерживая новые слезы. — Тебя ведь уже здесь нет.

— Берретт! — кричит один из ассистентов тренера. — Оставь эти шуры-муры на потом. У нас тренировка в самом разгаре.

Несколько парней из команды начинают присвистывать и изображать звуки поцелуев, совершенно не подозревая о том, какой разговор происходит между нами на самом деле.

Он тяжело вздыхает.

— Я приеду позже, и мы договорим, хорошо?

Я качаю головой и высвобождаюсь из его объятий.

— Мне нужно время.

И под «временем» я имею в виду бутылку вина, плечо, в которое можно поплакать, и целую гору домашних синнабонов от Кеннеди.

Коул открывает рот, чтобы возразить, но его прерывает резкий свисток тренера.

— Ладно. Я позвоню тебе. Я люблю тебя, Майя. Ничто этого не изменит.

Я дожидаюсь, пока окажусь спиной к нему, и только тогда позволяю слезам, застилающим глаза, хлынуть по щекам.