Глава 17

Майя

Холодный, влажный толчок в щеку выдергивает меня из упоительного сна, где мы с Коулом…

О черт.

Затаив дыхание, я осознаю теплоту тяжелой руки, обвивающей мою талию, твердость прижатой к спине груди и колкую щетину, которая скребет мое плечо. О-о-кей. Похоже, мой уютный, сладкий сон, в котором мы вдвоем нежились на диване, был вовсе не сном.

Я заставляю себя открыть глаза и обнаруживаю мокрый нос Гуся буквально в дюйме от своего лица. Пес едва ли не улыбается, заметив, что завладел моим вниманием, и издает короткий тявк, а его виляющий хвост смахивает книгу с журнального столика. Глухой стук твердого переплета о пол, совпавший с гулом пылесоса у соседа сверху, пробуждает Коула. Он что-то недовольно бормочет мне в шею, обжигая кожу горячим дыханием, отчего вдоль позвоночника пробегает лавина мурашек.

— Который час? — хрипит он со спросонья. Будто ему не хватало еще одной детали к его и без того безумной сексуальной привлекательности.

Даже не глядя на экран телефона, я уверенно заявляю.

— Пару минут десятого.

Коул издает неопределенный горловой звук.

— Ты что, умеешь определять время по положению солнца на небе? Как ты узнала это, даже не взглянув на часы?

Я указываю пальцем в потолок, и, словно по щелчку пальцев, относительную тишину моей квартиры нарушает громкий стук и грохот.

— Моя соседка сверху пылесосит каждое воскресное утро ровно с 9:02 до 9:54, минута в минуту.

— Какая гадость.

— Поверь, я знаю. С этой Мэри Поппинс особо не выспишься.

— Я обычно к этому времени уже на ногах, нужно вывести Гуся и… черт. — Он резко выпрямляется, и мое тело мгновенно начинает тосковать по его теплу. Заметив устроившегося рядом со мной Гуся, он немного расслабляется. — Ты как, приятель? Мы обычно так долго не спим.

— Он разбудил меня, уткнувшись носом в щеку, — говорю я. — Так что, думаю, он тоже решил поваляться.

Коул глубоко вздыхает.

— Да, он именно так меня и будит, когда ему приспичит на улицу.

При слове «улица» уши Гуся мгновенно встают торчком, он снова принимается вилять хвостом, отправляя в полет еще одну книгу и пульт от телевизора.

Коул трет лицо ладонью и неуклюже сползает с дивана. Впервые в жизни я вижу его хоть сколько-то лишенным его привычной грации.

Рассудив, что лежачее положение сейчас вряд ли выглядит соблазнительно, я сажусь и тут же сталкиваюсь лицом к лицу с его пахом. Обычно мне требуется как минимум чашка крепкого кофе, чтобы просто прийти в себя, но, полагаю, созерцание отчетливо выпирающего члена Коула сойдет за альтернативу.

— Эм, Коул… — я неловко посмеиваюсь, изо всех сил стараясь не смотреть в упор на весьма внушительный член в его штанах. — Тебе стоит разобраться с этим делом, прежде чем выходить на улицу. Ну или хотя бы брать с соседей плату за зрелище.

Он опускает подбородок, хмуро разглядывая себя, словно только что заметил свой утренний стояк.

И как он мог его не почувствовать? Пока мы все еще мучительно пытаемся проснуться, его член уже бодрствует. В стольких любовных романах, что я прочла, воспевается образ мужчин в серых спортивных штанах, но, черт возьми, ни один, даже самый горячий книжный парень не сравнится с Коулом Берреттом в этих черных джоггерах.

— Технически это твоя вина, — невозмутимо парирует он, — учитывая, как ты прошлым вечером терлась своей попкой об меня как стриптизерша у шеста.

Я шумно выдыхаю от возмущения и запускаю в него диванной подушкой.

— Возьми свои слова обратно!

Он смеется, с легкостью уворачиваясь от моего паршивого броска.

— Что сказано, то сказано, детка. — Он застегивает поводок на ошейнике Гуся. — Я скоро.

Как только дверь за ним тихонько защелкивается, я плашмя падаю обратно на диван и тяжело вздыхаю. Мне определенно понадобится чуть больше времени, чем ему, чтобы вернуть свое либидо в норму. Я крайне редко засыпаю на диване, виной всему сотрясение и то, каким удивительно уютным оказалось мускулистое тело Коула. Он не разрешил мне включить фильм, заявив, что смотреть телевизор после удара головой — это нарушение главного правила при сотрясении, поэтому мы провели всю ночь, пересказывая друг другу любимые спортивные фильмы сцена за сценой. Я начала с козырей, выдав «Она — мужчина», «Играй как Бекхэм» и «Бунтарку» — все они феноменальны. Коул бесцеремонно вклинился со своим бесконечно долгим описанием «Чуда». Должно быть, именно на его синопсисе «Могучих утят» я окончательно отключилась.

Я успеваю приготовить две чашки кофе в своей дорогущей кофемашине и как раз добавляю всплеск молока в свою порцию, когда Коул и Гусь возвращаются в дом.

С довольным стоном Коул обхватывает огромными ладонями дымящуюся кружку.

— Спасибо.

— М-хм. Какие планы на сегодня? Из-за того, что мы проспали, твой график не полетел к чертям?

— Неа. Наверное, пробегусь вместе с Гусем, а потом буду отдыхать и весь оставшийся день читать про пришельцев. — Он бросает на меня лукавый взгляд поверх ободка кружки, на которой красуется смущающая надпись «Купи мне книгу и назови хорошей девочкой». — А у тебя что?

— Я, ну… — румянец упрямо подступает к моим щекам. — Вообще-то у меня сегодня днем занятие по писательскому мастерству.

Я ожидаю, что он будет приятно удивлен, но в ответ его лицо искажается от ужаса.

— Тебе нельзя сегодня на курсы. У тебя сотрясение.

Смех пузырится в груди и вырывается наружу.

— Коул, я же сказала — писательские курсы, а не гимнастика.

— Доктор Гринбаум велел соблюдать покой, — продолжает он, принимаясь выстукивать пальцами по керамике кружки в каком-то агрессивном, ускоряющемся темпе. — А это означает как физический покой, так и умственный.

Уперев язык в щеку, я делаю затяжной вдох.

— Ну, к счастью, я не экзамены в Гарвард сдавать собираюсь, верно?

— Я действительно считаю, что тебе не стоит идти.

Я отстраняюсь, крепче сжимая свою чашку кофе.

— А я действительно считаю, что тебе нужно заниматься своими делами.

Он и не думает отступать. Напротив, выпрямляется, становясь еще выше.

— У меня было полно сотрясений, и…

— Замечательно. Рада за тебя. Поздравляю. А у меня было полно практики по уходу за собой. Если бы я чувствовала себя плохо или ощущала хоть какие-то отголоски симптомов, я бы осталась дома.

Он опускает кружку на столешницу с подчеркнутой, выверенной аккуратностью и медленно приближается ко мне, словно я дикий зверь, способный напасть при любом неверном движении.

— Я знаю это, Майя. Я не пытался сказать, что ты не способна о себе позаботиться. — Он виновато опускает голову и запускает пятерню в свои растрепанные волосы. — Я просто переживаю и хочу убедиться, что ты не перенапрягаешься, понимаешь? Но если ты уверена, что справишься, значит, иди.

Я расправляю плечи.

— И я пойду.

Он шумно вздыхает и трет переносицу.

— Фасолинка, я вообще-то пытаюсь извиниться.

— Технически, никаких извинений пока не прозвучало.

Его губы подергиваются в легкой улыбке, он опускает ладони на мои бедра и мягко утыкается своим лбом в мой.

— Прости меня.

— Ладно, — я киваю. — И ты прости, что я сразу встала в позу.

— Вообще-то довольно сексуально, когда ты становишься такой агрессивной.

Я закатываю глаза.

— Сегодняшнее занятие скорее ознакомительное, вводное. Я не буду слишком сильно напрягать мозги.

Он кивает, хотя, судя по нахмуренным бровям, эта информация успокаивает его отчасти. Так странно сознавать, что кто-то проявляет обо мне заботу. Чувствовать, как этот мужчина спорит со мной просто потому, что искренне волнуется. Не ловить в ответ привычное закатывание глаз, когда я упрямлюсь, а сталкиваться с весомыми аргументами вместо того, чтобы быть заклейменной истеричкой. Это непривычно. Как примерить джинсы нового кроя, которые, как я была уверена, никогда на меня не сядут, и внезапно обнаружить, что они чертовски хороши. Более того, в этих джинсах я выгляжу просто сногсшибательно.

— О чем ты думаешь? — тихо шепчет Коул.

Я смотрю на него снизу вверх из-под ресниц.

Он красив. До умопомрачения, до щемящей боли в груди красив. И он здесь, на моей кухне. Пьет кофе из дурацкой кружки и переживает за мое здоровье. Нет. Я не собираюсь плакать. Что за жалкое зрелище? Стоило кому-то, помимо моих братьев, сестер и Кеннеди, сделать нормальную вещь и проявить тепло, как я тут же раскисла?

— О том, что я дико голодна, — полуправдой отвечаю я. — Хочу тосты.

Он отступает на шаг и тепло улыбается.

— Тогда я займусь тостами, а ты пока расскажешь мне про свои курсы.

Я запрыгиваю прямо на кухонную столешницу, пока он перемещается по комнате в поисках буханки хлеба. Его внушительная фигура занимает почти все пространство, заставляя мою бытовую технику выглядеть игрушечной. Эта комичная картина, к счастью, помогает мне удерживать взгляд подальше от его спортивных штанов.

— Курс называется «Писательское мастерство»…

— Какое оригинальное название.

Я в шутку показываю ему язык.

— Как бы то ни было, вести его будет профессор английской литературы на пенсии.

— И как же ты выбрала именно этот вариант? — спрашивает он через плечо. — Из той миллионной кучи вкладок, что были у тебя открыты?

Да ни за что в мире я не признаюсь ему, что спьяну записалась на эти курсы по настоянию Софи и Кеннеди в три часа ночи первого января. И что мой выбор пал на него только потому, что Софи разглядела у профессора на фотографии добрые глаза. Что бы это ни значило.

Впрочем, этот курс наверняка вошел бы в мою тройку лидеров, решай я на трезвую голову, а не после пяти стопок текилы.

— У него хорошие отзывы. На сайте все описано как творческое пространство с форматом личных консультаций, что почти наверняка подразумевает интерактив. Думаю, нам расскажут про развитие сюжета и фокальные персонажи, а потом начнется чистая практика на семинарах.

— Позволишь мне почитать то, что ты напишешь?

Сердце делает кульбит.

— Эм, ты вот играешь в хоккей, но ты же не видишь, чтобы я просила твои коньки, чтобы выйти на лед и откатать матч? — заикаюсь я.

— Нет, но это только потому, что ты гарантированно получишь еще одно сотрясение. — Он прислоняется спиной к противоположной столешнице и скрещивает руки на груди. — К тому же, это не ответ на мой вопрос.

От одной этой мысли нервная дрожь пробегает по телу.

— Возможно.

— Возможно? Всего лишь «возможно»?

Я делаю глоток кофе.

— Тебе еще повезло, что ты не получил категоричный отказ.

— Хм. Значит, мне просто придется превратить это «возможно» в «да». — Он слегка меняет позу, и от этого движения его бицепсы перекатываются под рукавами футболки. — А я умею быть очень убедительным.

Подарив ему самую сладкую улыбку и отчаянно борясь с желанием уставиться на его руки или пах, я указываю пальцем на тостер.

— Завтрак готов.

Остаток утра проносится в приятной домашней суете. И пускай мне тяжело признаться в этом даже самой себе, это было лучшее воскресное утро за очень долгое время. Будучи до мозга костей независимой, я слишком часто оставалась наедине со своими книгами. Я никогда не осознавала, насколько это может быть одиноко, до этого самого момента. До того, как я принимаюсь искренне хохотать, глядя на Коула, который развалился за моим кухонным столом и втихаря скармливает Гусю кусочек бекона прямо под столешницей.

— Детка, мы приехали! — объявляет Кеннеди, стоит мне открыть пассажирскую дверь. — Ты взяла с собой обед? Хочешь, я провожу тебя до входа?

Я награждаю ее испепеляющим взглядом.

— Ты заставляешь меня жалеть о том, что я не вызвала такси.

— Я просто пытаюсь разрядить обстановку, — она безмятежно пожимает одним плечом, ни капли не смутившись. — Потому что признаешь ты это или нет, но ты чертовски нервничаешь.

И тут она абсолютно права. Я на взводе до такой степени, что всерьез подумывала написать профессору письмо с оправданиями, мол, у меня сотрясение мозга и прийти я не смогу. Но затем в памяти всплыло лицо Коула, когда он говорил, как гордится моим решением сделать этот шаг, и это воспоминание пробудило во мне какую-то скрытую одержимость похвалой, о существовании которой я даже не подозревала, так что теперь отступать поздно.

Я толкаю дверь и выбираюсь из машины, пока окончательно не струсила.

— Напишу тебе после занятия. Спасибо, что подбросила.

— У тебя все получится, — подбадривает меня Кеннеди и тепло улыбается. — Порви их всех, тигрица.

Шумно выдохнув, я оглядываюсь по сторонам. Заснеженную лужайку крест-накрест рассекают пешеходные дорожки, вокруг высятся массивные корпуса и декоративные арки, а над всем этим великолепием доминирует высокая башня с часами, что придает университетскому двору отчетливую атмосферу мрачной академии.

Пронизывающий холод заставляет меня прибавить шагу на неровной тропинке, ведущей к главному входу. Внутри здания царит жутковатая тишина, поскольку по воскресеньям регулярных лекций здесь нет. Сверяясь с указаниями из приветственного письма, которое пришло мне после регистрации, я сворачиваю налево, а затем дважды направо. Обнаружив поточную аудиторию под номером 111, я бесшумно приоткрываю одну из тяжелых двойных дверей, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и проскальзываю внутрь как ниндзя. На ярусах амфитеатра уже сидят несколько человек, так что свободных мест вокруг предостаточно. Не желая устраиваться слишком близко к кафедре или забиваться на галерку, я выбираю ряд ровно посередине и устраиваюсь поудобнее.

Ровно в четыре часа дня в аудиторию легкой походкой входит наш профессор. У него коротко остриженные полуночно-черные волосы и очки с линзами размером с костер для напитков, и я, честно говоря, никак не могу понять, сколько ему лет, ведь он выглядит одновременно и на тридцать, и на все пятьдесят.

— Добрый вечер, коллеги-писатели! Я Джейден, и добро пожаловать в ваше безопасное творческое пространство. — Профессор присаживается на край дубового стола в самом низу зала, обхватив столешницу руками по обе стороны от своих бедер. — Итак, все вы здесь по одной-единственной причине. Каждому из вас доводилось читать первую главу какой-нибудь книги и понимать, что оторваться от нее невозможно, и теперь вы хотите научиться создавать такие же истории. — Он медленно сканирует взглядом аудиторию, и его лицо выглядит предельно открытым. — Вы хотите вызывать у читателя настолько сильные эмоции, чтобы он скорее предпочел остаться в созданном вами мире, чем вернуться к суровой реальности. И у меня для вас отличные новости, совсем скоро это станет вашей явью. Я здесь для того, чтобы обучить вас методам и принципам, которыми пользовались все великие авторы для создания своих шедевров.

Следующие два часа я слушаю его затаив дыхание, пока Джейден бегло очерчивает правила курса с расписанием занятий, а затем с головой погружается в нашу первую тему, посвященную повествованию через призму ключевой идеи. И пока я с лихорадочной скоростью строчу заметки в блокноте, чувствуя себя Моисеем, получающим десять заповедей, меня изнутри затапливает странное, но такое правильное ощущение абсолютного покоя.

Я нахожусь именно там, где и должна быть.