Глава 15

Майя

— Здесь всегда так шумно? — звон вилки о соседний стол заставляет Софи вздрогнуть, а когда официантка неподалеку выкрикивает заказ повару у плиты, она не удерживает страдальческую гримасу. — Потому что сегодня тут просто невыносимый гул.

Кеннеди отрывает тяжелую голову от рук, в которые утыкалась лицом прямо на столе.

— Или у тебя просто дикое похмелье.

— Я бы не стала пить ту последнюю стопку текилы, если бы кто-то не взял меня на слабо, заставив пойти в караоке и выбрать песню из «Гамильтона».

Исполнение Софи песни «The Schuyler Sisters» вышло в равной степени ужасающим и уморительным.

В жизни Кеннеди есть две главные страсти: выпечка и Бродвей, и Софи выяснила это только прошлой ночью. Стоит Кеннеди увидеть микрофон или кулинарную лопатку, в которую можно петь, и она без раздумий начнет вовсю распевать хиты из «Мулен Руж», «Шести», «Вестсайдской истории», «Смешной девчонки» или еще из миллиона мюзиклов, которыми одержима ее душа.

Кеннеди берет наполовину пустую чашку кофе и расплывается в улыбке над ободком.

— Откуда мне было знать, что ты никогда его не видела? Это же классика.

Софи без особой энергии демонстрирует ей средний палец, а затем поднимается, прижимая ладони к животу.

— Я отойду в туалет, от запаха бекона меня просто выворачивает.

Прошлой ночью мы с ней пили на равных, но утреннее пробуждение под фотографии Коула, зажимающегося с умопомрачительной Рони Карлайл, моей любимой участницей прошлого сезона «Острова любви», протрезвило меня мгновенно. Если учесть, что он всего лишь друг, его ночные развлечения с ней не должны меня задевать. И мне хотелось бы этого не чувствовать. Именно по этой причине я не желала с ним встречаться, но затея провалилась, ведь удерживая его во френдзоне, я получаю всю боль без единого бонуса нормальных отношений, вроде оргазмов и цветов.

Жжж. Жжж. Жжж.

Синхронным движением мы с Кеннеди косимся на мой телефон, лежащий экраном вниз прямо у брошенной тарелки Софи с яичницей и беконом. Я даже не пытаюсь проверить дисплей, и так прекрасно зная, кто именно пытается пробиться ко мне с самого раннего утра.

— Ответь ты уже, — стонет Кеннеди и распластывается по столу, чудом не окунув волосы в сироп. — Он звонит, наверное, раз в восьмидесятый.

На самом деле только в четвертый, но я ее не поправляю. Насадив на вилку кусочек бекона из индейки, я с прищуром смотрю на нее.

— Вообще-то это ты всегда твердишь мне, что сидеть в телефоне за завтраком неприлично.

— Ну, а еще неприлично усугублять мое похмелье, позволяя мобильному без конца вибрировать, — парирует она. — Так что сними чертову трубку и избавь бедолагу от мучений.

— Я бы не назвала положение Коула мучением, — ворчу я в ответ.

Он точно не выглядел измученным, когда Рони устроилась на его коленях, обхватив ладонями его щеки, пока они встречали Новый год поцелуем, который должен был затмить все остальные поцелуи в мире.

Стоит мне прикрыть глаза, и этот образ вспыхивает перед мысленным взором, словно выжженный на сетчатке, заставляя гадать, каков был этот поцелуй по сравнению с нашим.

— Парень ради тебя читает роман про пришельцев, — Кеннеди выпрямляется, закатывает глаза и награждает меня таким взглядом, от которого у взрослого мужчины яйца бы сморщились и спрятались глубоко в живот. — Ты же совершенно очевидно его наказываешь.

— Вовсе нет, — огрызаюсь я, когда телефон наконец затихает. — Он волен делать все, что хочет и с кем хочет.

— Серьезно? И ты попытаешься скормить мне чушь, что тот засос с Рони Карлайл — не причина, по которой ты сверлишь свои блинчики взглядом, словно они тебя обидели? — Она властно выгибает бровь. — Ну уж нет, детка, на это дерьмо я не куплюсь. Тебе нравится Коул, но ты отчаянно борешься с этим чувством, ведь впустить его в сердце означает открыться для новой боли, а те, кому тебе следовало доверять, слишком часто тебя предавали.

— Ты не слишком ли трезво видишь меня насквозь для человека с похмельем?

Телефон заходится дрожью вновь, отмечая пятый утренний вызов.

Лицо Кеннеди смягчается, теряя напускную строгость.

— А ты не устала воевать со своими чувствами к нему? Ответь на звонок, Майя.

Жжж. Жжж. Жжж.

— И не будь стервой, — летит мне в спину, пока я выбраюсь из кабинки, чтобы поговорить без лишних ушей.

Этого разговора все равно не избежать, так почему бы не покончить с ним сейчас? Как бы мне ни хотелось проявить мелочность и игнорировать его до скончания веков, это будет нечестно по отношению к нам обоим.

Я выхожу в тамбур, где ресторанный гул заметно поглощается стенами, и нажимаю на кнопку приема, радуясь, что здесь Кеннеди не сможет подслушать ни слова.

— Майя, — облегчение в голосе Коула отзывается во мне уколом вины за пропущенные вызовы. Затем перед глазами встает картина, где по его рельефному телу растекается чужая женщина, и вся вина мгновенно улетучивается, уносясь куда-то в сторону Гвадалахары.

— Привет, — произношу я максимально просто, подавляя клокочущую внутри злость, которая копилась во мне с самой минуты пробуждения. — Что случилось?

— Я звоню тебе без остановки.

— А я завтракаю.

Ох, не стоило говорить так резко.

Коул негромко усмехается моей колкости.

— Где-то в хорошем месте?

— Это круглосуточная забегаловка прямо за углом моего дома. Твой тренер заработал бы апоплексический удар, едва переступив порог, учитывая, что количеством масла в местной яичнице можно было бы заправлять уличные фонари восемнадцатого века.

— Уверен, там здорово, — он смеется, и этот бархатный, идущий из самой глубины груди звук заставляет мою обиду на секунду усомниться в своей правоте. — Послушай, в сети появилось фото, где я и одна девчонка…

— Женщина, — поправляю я, и в моем голосе сквозит неприкрытая горечь. Я всем сердцем ненавижу этот тон, но он уже пропитал меня насквозь, и скрыть его невозможно. — Нельзя называть девчонкой обладательницу самой популярной задницы в инстаграме, Коул.

— Значит, ты видела снимки, — юмора в его голосе поубавилось.

К горлу подступает удушливый жар, а глаза начинает щипать, но я силой подавляю эту слабость.

— Где вы исследуете миндалины друг друга? О да, видела.

— Ничего не было, — горячо заверяет он. — То есть, она меня поцеловала, но я не отвечал взаимностью, — исправляется он, подбирая слова. — Выглядит скверно, но она налетела на меня как чертова паукообразная обезьяна, просто ради новогоднего поцелуя. Я сразу же оттолкнул ее и…

Не желая погружаться в подробности, я обрываю его оправдания на корню.

— Все нормально, Коул.

— Нет, не нормально. Твой бывший подонок мог не ценить тебя, но я не собираюсь предавать твое доверие еще до того, как сумел полностью его заслужить, — его голос становится громче, обретая твердость. — Клянусь своими победами в Кубке Стэнли, между нами ничего не было, Майя. Я бы не стал рушить то, что есть между нами, ради мимолетного перепихона. Надеюсь, ты знаешь, что я не такой.

Шумно выдохнув, я позволяю его словам проникнуть глубже, унять дрожь. Он действительно не такой. С того самого дня, как Коул бесцеремонно ворвался в мою жизнь, застав меня за чтением книги, он ни разу не дал повода усомниться в своей честности. В конце концов, он говорит о своих чувствах и мыслях куда открытее, чем я сама.

— Хорошо, — выговариваю я уже тише. — Я верю тебе.

— Спасибо, — его вздох облегчения глухо отдается в динамике телефона. — Я только что приземлился в Бостоне. Когда ты свободна? Я хочу увидеть тебя.

Если бы мой желудок не бунтовал от текилы, все еще плещущейся внутри, эти слова заставили бы бабочек в моем животе пуститься в пляс.

— В четверг?

— У меня игра во Флориде, — отзывается он. — Но в пятницу утром я уже вернусь.

Я запрокидываю голову, мысленно пролистывая расписание на неделю.

— В пятницу у меня ужин с братом. Как насчет субботы?

— Идеально. Встретимся во второй половине дня, я ведь знаю, как сильно ты любишь поспать.

Я сдерживаю улыбку, готовую прорваться вопреки всему.

— Какая щедрость с твоей стороны. До встречи.

— Это свидание.

На этот раз я его не поправляю.

Если бы на вывеске над двойными дверями центрального входа не красовалась надпись «Общественный каток команды “Рыси”», я бы решила, что это офис какой-нибудь престижной технологической компании. Здание выглядит компактным, но при этом невероятно эффектным. Его экстерьер состоит из чистых линий и поблескивающих серебристых панелей, дополненных стеной из огромных окон. Такому строению место скорее на страницах журнала о дизайне, нежели в пригородном спортивном комплексе.

Город может быть укутан плотным слоем снега, однако солнце палит вовсю, так что мне приходится прикрыть глаза ладонью, пока я выбираюсь из машины.

— Мы будем кататься на коньках?

Лицо Коула расплывается в мальчишеской улыбке.

— Ага. На нашей тренировочной арене.

— Я никогда не каталась на коньках, — признаюсь я.

Эти слова заставляют профессионального хоккеиста застыть на месте. Он медленно поворачивается ко мне, приоткрыв рот.

— Никогда?

Я плотнее прижимаю руки к телу, пытаясь защититься от ветра, который упрямо дергает мою одежду.

— Эм… ну да?

В попытках сбыть меня с рук кому угодно, лишь бы не заниматься мной самой, мама в детстве записывала меня на бесчисленное множество кружков. Балет, гимнастика, плавание, рисование, но коньки в этот список почему-то так и не попали.

— То есть, это твой первый раз?

Я щипаю себя за переносицу и крепко зажмуриваюсь, ведь на улице холодно, и мне очень хочется зайти внутрь.

— Да, и если ты будешь переформулировать этот вопрос на разные лады, мой ответ не изменится.

Коул либо не слышит меня, либо ему просто плевать.

— Значит, мне доведется быть твоим первым.

— О боже, — стону я от его двусмысленного намека. — Ты ведешь меня на каток, а не лишаешь девственности. Пожалуйста, остынь.

И вот так, в одно мгновение, он вырывается из своего воображаемого мира, который, как я могу предположить, целиком состоит из ледовых фантазий. Схватив мою руку в варежке, он практически тащит меня через парковку.

— А на вашей тренировочной арене может кататься любой желающий? — интересуюсь я.

— Она открыта для всех, — объясняет Коул. — И на наши тренировки тоже может прийти посмотреть любой человек.

— Что? — восклицаю я, и мой голос звучит слишком громко теперь, когда мы переступили порог, поэтому я подхожу ближе, понижая тон. — А если ваши соперники придут посмотреть? Разве это не даст им преимущество перед вами, если они смогут изучить ваши комбинации и все такое?

В голове сразу всплывает сцена из фильма «Добейся успеха», где чужая команда черлидеров тайком снимает чужую тренировку на видео, а затем крадет их танцевальный номер прямо во время соревнований.

— Это тебе не одна из твоих книжек, детка, — Коул посмеивается, и этот звук отдается в груди. — Ни у кого нет времени на подобные тайные операции, к тому же на тренировках запрещено снимать.

— Оу.

— Мгм, — он дарит мне полуулыбку. — А теперь пойдем подберем тебе коньки.

Процесс оказывается далеко не из легких, особенно когда Коул превращает обычную примерку в двадцатиминутный допрос с пристрастием. Бедный парень-старшеклассник, работающий за стойкой проката, остается в полном замешательстве, пока Коул расспрашивает его о представленных брендах, сыплет фразами вроде «оптимальная высота подъема» и сравнивает заточку лезвий у различных пар. Его присутствие привлекает внимание окружающих, и этот пристальный интерес заставляет меня так сильно нервничать, что я неловко переминаюсь с ноги на ногу, напоминая танцовщицу на заднем плане. Он же либо совершенно не замечает обращенных на него взглядов, либо настолько к ним привык, что просто не фиксирует это в сознании.

После того как он сужает выбор до трех вариантов, я примеряю их все. Я чувствую себя Златовлаской, ведь первая пара оказывается слишком большой, вторая — слишком маленькой, а третья, по заверениям Коула, подходит идеально.

— Вот они, победители, — объявляет он с довольной улыбкой.

— Ты уверен? — спрашиваю я, тщетно пытаясь пошевелить пальцами ног. — Потому что мои пальцы чувствуют себя так, словно их замуровали.

Единственным признаком того, что он меня услышал, становится резкий выдох через нос. Как грубо. Несмотря на это, я сижу смирно, пока он заканчивает возиться со шнурками.

— Коньки должны сидеть плотно, — говорит он, завязывая шнурки бантиком. — Они должны прилегать к ноге гораздо сильнее, чем обычная обувь, потому что тебе нужно свести к минимуму любое пустое пространство. — С этими словами он хлопает меня по икрам. — Вставай.

Я повинуюсь, слегка покачиваясь при подъеме, и мои пальцы тут же упираются в мыски коньков. Сморщившись, я перевожу взгляд на Коула, все еще сидящего на корточках перед скамейкой.

— Да уж, они определенно малы.

Снова проигнорировав мою жалобу, он просовывает указательный палец в зазор между моей лодыжкой и задником конька.

Ладно, а это не слишком ли бесцеремонно?

— Неа. Все отлично. — Поднявшись, он упирает руки в бока. — Теперь слегка согни колени и убедись, что твои лодыжки и бедра находятся на одной линии с головой.

Я неловко подстраиваю свое тело под указанную позицию, однако, когда я смотрю на него в ожидании одобрения, а он качает головой.

— Перенеси вес вперед и держи голову прямо.

Расслабив колени, я подаюсь корпусом вперед, и от этого движения мое лицо мгновенно обдает жаром. Я чувствую себя нелепо, если учесть, что я даже не вышла на лед. Единственными людьми на резиновом покрытии за пределами катка оказывается группка детей лет шести, которые с привычной точностью завязывают свои коньки, отчего мне становится чуточку хуже. Выдохнув, я заставляю себя отвести от них взгляд и сосредотачиваюсь на Коуле, чтобы оценить его реакцию на мою позу.

Вместо того чтобы оценивать стойку, он уставился на мою задницу, словно она служит для него призывным маяком.

— Коул, — выдавливаю я сквозь смех. — Хотя бы сделай вид, что ты не разглядываешь мою задницу.

Он тут же выпрямляется, резко поворачивая голову, едва не повредив шею, но у него по крайней мере хватает совести выглядеть смущенным.

— Да. Понял. Сосредоточен на деле.

Сделав шаг мне за спину, он опускает ладони на мои бедра и слегка подает их вперед. Затем, издав неопределенный звук, он отступает назад и обходит меня кругом, чтобы осмотреть со всех сторон.

— Хорошо, — комментирует он наконец. — Теперь выпрямись и попробуй еще раз.

Я шутливо салютую ему.

— Есть, сэр.

Его брови взлетают вверх, а на губах играет ухмылка.

— Мне нравится, когда ты называешь меня сэром.

В моей голове проносятся непристойные мысли, и в каждой из них фигурирует Коул без рубашки. Я не являюсь поклонницей каких-то слишком извращенных вещей, но совсем не против уступить контроль в спальне, и, судя по тому, как блестят глаза Коула, он прекрасно понимает, куда именно унеслось мое воображение.

Снова ощущая, как горят щеки, я принимаю стойку фигуриста, избегая зрительного контакта так усердно, будто от этого зависит моя жизнь.

Двумя пальцами он мягко приподнимает мой подбородок.

— Голову выше, — тихо напоминает он.

Мы повторяем это упражнение еще несколько раз, прежде чем он остается полностью удовлетворен. Вместо того чтобы признаться, что мои бедра уже горят от этих странных маленьких приседаний, я просто показываю ему большой палец.

— Давай поговорим о падениях.

Я фыркаю.

— Ладно, вау. Как грубо. Ты заранее исходишь из того, что из меня выйдет паршивый фигурист?

— Падают абсолютно все, — спокойно заявляет он. — И если ты никогда раньше не стояла на льду, у меня нет ни малейших сомнений, что ты упадешь. Но мне хотелось бы избежать переломов и синяков, если ты не против.

— Да, — бормочу я, чувствуя себя заслуженно пристыженной. — Хорошо.

Я выслушиваю его с ангельским терпением, пока Коул подробно объясняет, что делать, когда я окажусь на льду. Потому что это вопрос времени, а не вероятности. Не напрягаться, постараться по возможности приземлиться на ягодицы и использовать руки, чтобы смягчить удар. Мои глаза далеко не единственные, кто ловит каждое его движение, пока он говорит, но я предпочитаю верить, что все дело в его славе известного хоккеиста, а не в том, что он выглядит невероятно притягательно в своей толстовке «Рыси» и с трехдневной щетиной на лице. По моему опыту, женщины обычно выбирают один из двух типов мужчин, горячего плохиша или милого добряка. Но Коул умудряется сочетать в себе и то, и другое: он горячий добряк, настоящий павлин среди серых гусей. Не то чтобы мы были вместе, это просто наблюдение со стороны.

— Ты готова кататься? — спрашивает Коул, возвращая меня к реальности.

Я одариваю его улыбкой, в которую пытаюсь вложить как можно больше уверенности, и киваю. Готова насколько это вообще возможно. Затем я неловко ковыляю по резиновому полу, и есть подозрение, что на шпильках я хожу куда увереннее, чем на коньках, а это говорит о многом.

Коул ступает на лед и протягивает мне руку. Не давая себе времени на размышления, я вкладываю свою ладонь в его. В этом жесте нет ни капли фальши или неловкости, и эта мысль согревает меня изнутри. Больше всего на свете это кажется естественным, будто все происходящее было предрешено.

Стоит моим конькам коснуться льда, как все советы Коула мгновенно стираются из памяти, словно они были сказаны на незнакомом языке. Не блокировать колени? Что ж, очень жаль, потому что они сводятся судорогой крепче, чем система охраны Моны Лизы в Лувре. Держать голову прямо? Это становится невыполнимой задачей, когда меня шатает сильнее, чем новорожденного жеребенка.

— Расслабься, — посмеивается он. — Я держу тебя, Фасолинка.

Затаив дыхание, я вцепляюсь в его руки как в спасательный круг, которым они, по сути, и являются.

Коул с легкостью скользит спиной вперед, увлекая меня за собой, а его губы подергиваются от сдерживаемого веселья.

— У меня получается! — пищу я, пока мы движемся по льду на медленной, но уверенной скорости. — Смотри!

Он прибавляет ход, и прохладный ветерок ласкает мои щеки. Плавность каждого движения убаюкивает, даря ложное чувство безопасности. Мы плавно поворачиваем налево, затем направо, и не успеваю я опомниться, как мы делаем уже пару кругов по арене.

Коул постепенно замедляется, в конце концов полностью останавливаясь.

— Готова к тому, что я отпущу руки?

Мои пальцы тут же крепче сжимают его ладони.

— Эм, нет. Абсолютно исключено.

— Ну же, ты справишься. — Он дарит мне теплую, ободряющую улыбку. — Я буду рядом с тобой. Доверься мне, ладно?

В его словах звучит просьба, которая простирается далеко за пределы ледового катка.

Довериться ему. Он раз за разом доказывал мне, что я могу это сделать. Поэтому я делаю глубокий, успокаивающий вдох и убираю свои ладони от его рук.

Плохая идея.

В одно мгновение я стою прямо, а в следующее уже лежу на спине, и из моих легких выбит весь воздух. Из меня вырывается нервный смех, ведь если я не рассмеюсь, то точно расплачусь. А я еще считала его придурком за то, что он заранее предсказал мое падение.

Коул смотрит на меня сверху вниз с полнейшим изумлением на лице.

— Черт. Вот этого я никак не ожидал. Ты в порядке?

— Погода здесь, внизу, просто отличная, — выдавливаю я сквозь смешки. — Ты знал, что на катках для фигурного катания чуть теплее, чем на хоккейных аренах?

— Знал, вообще-то. — Он протягивает мне руку и поднимает на ноги, которые все еще сильно подкашиваются. — Мягкий лед обеспечивает более мягкое приземление. Ты что, изучала хоккейную матчасть?

— Если под изучением матчасти ты подразумеваешь чтение любовного романа, где фигуристка и хоккеист влюбляются друг в друга вопреки всему, тогда да.

Коул отступает на шаг, тихо посмеиваясь, и я тут же вцепляюсь в него, словно морская звезда. Мне очень не хочется снова растянуться на заднице так быстро, ведь лимит позора на сегодня уже почти исчерпан.

— Ты справишься, — напоминает он мне. — Делай маленькие шаги.

— Само собой, — фыркаю я. — Я не собираюсь устраивать тут безумные трюки в стиле «Лезвий славы» после того, как только что отбила себе всю попу.

Он закатывает глаза.

— Я имею в виду детские шажки. — Он демонстрирует это, делая два крошечных шага, а затем слегка проезжает вперед. — Это поможет тебе перейти к нормальному скольжению.

— Оу. — Я повторяю его движения, и мои коньки довольно неуклюже стучат по льду. — Вот так?

— Сойдет, — говорит он, сдерживая улыбку. — Теперь поочередно отрывай от льда то одну ногу, то другую.

Несмотря на судорогу в икрах, я выполняю его указание с натянутой улыбкой на лице. Довольно скоро я уже скольжу вперед самостоятельно. Писк, вырывающийся у меня из груди, должен был бы показаться постыдным, но я слишком горжусь собой, чтобы обращать на это внимание. Мои движения далеко не такие плавные, как у Коула, но если учесть, что он профессиональный хоккеист, проводящий на льду большую часть жизни, я склонна считать это своей маленькой победой.

Правда, уехать далеко мне не удается, и я снова оказываюсь на своей многострадальной попе. И еще раз. И еще. Мое уважение к хоккеистам возрастает стократно, ведь они не просто катаются с поразительной точностью, они умудряются играть в игру во время этого процесса.

— Думаю, на сегодня с самостоятельными заездами покончено. — Коул снова берет мои руки в свои и медленно катится вперед, так что мы движемся бок о бок по ледяной глади. — Хотя в коньках ты выглядишь потрясающе.

Я вспыхиваю под его пристальным взглядом.

— Ты выглядишь потрясающе… всегда. Вообще-то, это даже немного раздражает.

Он запрокидывает голову и громко смеется.

— Я уже сто лет не катался просто так, ради удовольствия.

— Да уж, могу себе представить, что когда тебя преследуют по всему полю и агрессивно впечатывают в бортики, в этом мало веселья.

— Ха-ха, очень смешно.

Мы делаем еще пару кругов, прежде чем я сдаюсь и предлагаю устроить передышку. Я не то чтобы сильно вспотела, но мои пальцы и икры сводит от необходимости удерживать коньки прямо, и я отчетливо чувствую каждую неровность стелек.

У бортика мы останавливаемся рядом с группой детей. Их глаза округляются от осознания того, кто стоит рядом с ними, и им становится абсолютно плевать на то, чему их там пытается учить инструктор. Я их понимаю, ведь перед обаянием этого человека устоять просто невозможно.

Один из наиболее смелых мальчишек отделяется от группы и подъезжает прямо к нам.

— Привет. Вы Николас Берретт.

Коул наклоняется, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком, и заговорщически шепчет.

— Ну да. Но друзья зовут меня Коулом. А тебя как зовут?

— Эндрю Гаррет Кляйн, но друзья зовут меня Энди.

— Рад знакомству, Энди. Ты болеешь за «Рысей»?

Мальчик с энтузиазмом кивает, и его светлые кудряшки забавно хлопают по лбу.

— Я их самый преданный фанат. Я был на шести матчах и видел, как вы обыграли «Тигров» в овертайме в прошлом году.

— Я вратарь в нашей команде. — Внимание Энди переключается на меня, и он наклоняет голову набок. — Вы его девушка? В Википедии не написано, что у него есть девушка.

Жар подступает к моей шее, но Коул широко улыбается этому невинному вопросу. Вместо ответа он переплетает свои пальцы с моими и притягивает меня ближе к своему боку.

Детский тренер по хоккею подъезжает ближе и одаривает меня виноватой улыбкой, слегка сжимая плечи Энди.

— Вратарь он отличный, а вот с деликатностью у него пока проблемы.

Это уж точно.

Я выдавливаю слабую улыбку, глубже зарываясь лицом в воротник куртки.

— Я Майя, подруга Коула. Он учит меня кататься.

У Энди от удивления челюсть едва не падает на лед.

— Вы берете у него частные уроки? — Он запрокидывает голову, глядя на своего тренера. — Без обид, Том, но ты уволен, если Ник… то есть Коул, согласится учить меня.

— Я бы на твоем месте держался за нынешнего тренера, приятель, — отзывается Коул с извиняющимся смешком. — Частные уроки с Майей отнимают почти все мое свободное время.

Я пихаю его локтем в ребра, отчего мне самой, кажется, становится больнее, чем ему.

— Хочешь сфотографироваться с Коулом? Я уверена, он с радостью согласится.

— Да! — кричит Энди и машет рукой своим товарищам по команде, призывая их подойти. — Давайте сделаем…

В этот момент боковым зрением я замечаю стремительно приближающийся силуэт, который крадет все мое внимание. Будь я более опытной фигуристкой, я бы успела сгруппироваться перед ударом. Вместо этого, когда несущийся на полной скорости человек врезается в меня, весь воздух с шумом вылетает из моих легких, и меня отбрасывает назад. Мое тело с размаху бьется о лед, волна леденящего холода прошивает кости, а следом раздается глухой стук моей головы о скользкую поверхность. Вспышки звезд застилают зрение и весь мир окончательно погружается во тьму.