Студент второго курса факультета биологии и географии Тэм Батрутдинов был в отчаянии.

Доклад, который он готовил для универа и который был его пропуском в Москву на конференцию, куда-то исчез. Печатался он на казённом компе, а сохранить на дискету Тэм не догадался.

Он перекопал всю отцовскую квартиру, где теперь толком не жил – так, ночевал иногда, и то редко. Ночевал он, среди прочего, и в универе, поэтому две ночи потратил на обыск кабинетов и библиотеки. Доклада нигде не было.

Тогда он отправился туда, где бывал чаще, чем дома, а в последние дни – даже чаще, чем в универе.

Нинка открыла сразу.

– Я же просил тебя, – с упрёком сказал он, – смотреть в глазок.

Больше он ничего сказать не успел, да и не нужно было. Слов не возникало как таковых, существовали только глаза, губы, плечи. Волосы, светлые, крашеные, яркие. Как может отсутствие цвета быть ярким? Думать об этом – двинуться умом.

И вроде всё хорошо, и к чёрту доклад… Кого он волнует, в конце концов?

Но если догадки верны, получится порочный круг. Дело-то будет уже не в докладе, а в ней. Всё это утратит силу.

– Нинк, мне нужно кое-что у тебя спросить.

– Вперёд, – она отклонилась от него и посмотрела в глаза, оставив худую руку на его стриженой голове.

Он рассказал про свою потерю.

– А ты собирался в Москву? – уточнила она.

– Вообще-то да. И ты это знаешь.

– Впервые слышу.

– Нинк, у меня документы были перерыты; никто, кроме тебя, этого сделать не мог.

То, что она солгала, будто не знала о его планах, подтачивало ещё сильнее.

– Про Москву знаю, – согласилась она. – Причём не от тебя, а от ребят. Случайно выболтали.

(На смену заточке – острый укол.)

– Да не делал я секрета из этого. Утвердят или нет – выяснилось бы позже. Тогда бы и предупредил.

– И снова за два дня?

– За три, – ответил Тэм. Сарказм помогал ему держаться спокойно. – Что тебя вообще напрягает?

– Да то, что ты меня в игнор поставил!

(Она всплеснула руками.)

– Доклад – это капля в море, Тэм! Я тоже устала от этого, веришь, нет?..

– Да где в игнор-то?!

Тэм понимал, откуда в ней это. Если бы она не бросила свой юрфак на первом курсе, если бы нашла себе хоть что-то…

А впрочем, ничего бы не изменилось. Ей не хватало внимания. Не хватало хронически, все её семнадцать лет. Всю детдомовскую жизнь и полгода с ним.

Он и сам себе казался скотиной…

Даже сейчас. Ведь есть ещё, есть вероятность того, что с докладом – не она.

– Нинк, это ты взяла его?

Ну же, давай. Раньше начнём – раньше упадём замертво.

– Ты что, больной, что ли?

Зелёные глаза, обычно полынь, сейчас – болото. Её подружки по ролёвкам любили писать о своих героинях: глаза меняют цвет по настроению. Тэму это казалось пошлостью. А она и вправду умеет? Или просто он поехал головой окончательно?

У него затряслись руки. Руки у него тряслись ещё с детства, когда нужно было бежать, прятать от матери бутылки или прятаться самому, пока отец не вернётся с раскопок…

Это сродни ностальгии.

– Ты или нет? Нинк, просто скажи!

– Нет!

Он боролся с собой.

– Я не верю тебе.

Нинка посторонилась.

– Зайди поищи.

Так она учила его доверять. Он бы потерял её, если б послушался. Остался стоять. И заработал много очков.

Правда, они ему были уже не очень-то нужны. Он сам пока этого не понял, но она увидела что-то такое в его глазах и резко сменила тактику.

– Тэм, клянусь, что я этого не делала.

Он оставался тихим и собранным.

– Нинк, мы это уже проходили. Цена твоей клятве…

– Что? Что – цена? Я просто люблю тебя!..

– Ты не меня любишь. Ты просто эгоистичная…

– Ты сам урод!!

Тэм медленно опустился на пол, прямо у двери когда-то такой родной для него квартиры. Он вдруг ощутил спокойствие. И миг спустя понял, что это – принятое решение. Есть решения-мысли, к которым человек приходит сам. И есть решения-чувства, которые его сильнее.

…В этой противной, зудящей тишине они просидели долго; наконец он встал.

– Я пойду.

Она всегда успокаивалась быстро. Но Тэму от этого легче не было. И отменить решение он не мог.

– Хорошо, – ответила Нинка. – Мы потом ещё поговорим.

Он уже переступил порог. Остановился и встал к ней лицом.

– Нет, Нинк. Мы не поговорим.

Самое гадкое во всём этом – её глаза. Слишком большие, слишком нереальные для этого мира.

Он выдержал её взгляд, и никогда больше – ни до, ни после – не было ему так трудно выдерживать чужой взгляд.

– То есть как… Ты меня бросаешь?

– Прощай, Нинка.

Она протянула к нему хрупкие пальцы, но он отстранился.

– Не надо. Прощай.

* * *

Он не пошёл в универ.

Сам не заметил, как очутился в парке, не по-зимнему оранжевом, издевательски живописном. Всё возвращалось на свои места после полугодовой катастрофы и полугодового счастья. Где-то там позади оставались взгляды, слова, и биение сердца, и то, как после одной из ссор он не ел две недели.

Теперь он видел вдали покой, как видят землю после долгих ночей в качке. Но что за этим покоем? Пустота?

В девятом классе его очень не любила географичка. Возможно, потому, что знал он раза в три больше, чем она. И хотя Тэм всю жизнь был застенчив, а острил только в кругу себе подобных, учительница не понимала этого. Может, у неё не было времени понять, потому что он часто отсутствовал: ездил с отцом на раскопки. А может, раскопки только усугубляли дело: это ведь тоже опыт. А скорее всего, ей застило глаза собственное уязвлённое самолюбие. Словом, она усматривала в каждом его взгляде, в каждом жесте издёвку и за всё вместе не любила ещё больше…

И был у него одноклассник. Одноклассник успевал в географии неплохо, как успевал и в русском, и в алгебре, и на классном часе – особенно на классном часе, где нужно говорить и светить лицом. И когда писали олимпиаду, которая позволяла пойти в училище, а оттуда на геофак без экзаменов, этот одноклассник обогнал Тэма на три балла. И Тэм не занял ни одного места.

Правда, на геофак он всё-таки поступил, и безо всякого училища, и уже через год, закончив школу экстерном.

Но однажды – он уже закрыл две сессии и почти ни о чём, кроме учёбы, не беспокоился – ему случайно открылась правда. Правда о том, как подсчитывались на той олимпиаде баллы.

На самом деле у Тэма было на восемь баллов больше.

И казалось бы: что тут такого? Его соперник слился год спустя, и сейчас его главное призвание – быть душой компании, примерно такой же, как та, биологическая Тэмова мать. Усилия географички спущены в таз – или в недра земли, как угодно.

А Тэм? Он давно студент, на курс старше одноклассников, его ценят на кафедрах, и ему не надо подмазываться, как почти всем идущим на красный диплом…

Но тогда ему всё равно было очень больно. Больно от несправедливости.

Он предпочёл бы не знать или хотя бы не думать об этом. Но всё равно думал. И ненавидел школу. Никогда в жизни он не пойдёт ни в какую школу работать!!

И сейчас он будет думать о том, не она ли это сделала. Не Нинка ли утащила его доклад, не сожгла ли, чтобы он от неё не уехал.

Неужели всё так, как с упрёком говорила она? Что она для него на втором месте?

Да нет же! Чёрт с ним, с докладом, гори он в огне вместе с Москвой и всем миром, провались они в пропасть без дна и памяти!..

Дело не в этом. Дело в червячке. Маленьком червячке недоверия.

И ведь умел же он читать биографии. Целые биографии людей. Умел, хотя и старался этого не делать: неправильно, неэтично.

Почему вместо этого не мог он считывать мелочи?

Он любил Нинку. Любил так, что отчётливо видел себя окровавленным и недышащим – в ситуации, когда это могло бы спасти ей жизнь. Но героизм – одно, а совсем иное – дни, которые текут друг за другом и в которых тебя сводят с ума.

Он начал вспоминать. Удивительно, но раньше всё это не казалось ему ужасным или даже неестественным, потому что было неразрывно связано с ней. Друг Генка сказал когда-то: если ему нравится девушка, то нет у неё недостатков, она нравится ему в целом. И он не имел в виду, что недостатков не видит. Генка – будущий художник, он видеть обязан. Он подразумевал, что недостатки для него превращаются в достоинства.

Генка говорил о внешности, а Тэму казалось, что эта странная ловушка сознания распространилась на его жизнь с Нинкой в целом. Всё тогда было прекрасно.

Когда он месяц доставал проходку на «Ак Барс» – «Салават» и не пошёл на матч. Нинка спросила тогда: тебе что важнее – хоккей или я? И смысла идти уже не было. Он бы всё время думал о том, что хоккей ему важнее, что он скотина и что её потерял.

Когда она в каждой ссоре напоминала ему про мать. «Ты несправедлива», – говорил он. «А у тебя мать пила, – отвечала она, – и что?» «При чём тут это?» – спрашивал он. «А ни при чём, – пожимала она плечами. – Просто твоя больная тема. Я защищаюсь как могу». «Это подло», – замечал он. «Зато работает. Ты ещё хочешь спорить? Нет? Вот и славно». Вот так мать поспособствовала миру в их союзе. Споры почти закончились.

Когда на неё напали парни с её двора и Тэм после профилактической беседы с ними отправился в травмпункт. «Романтично, – заметил пожилой врач, оглядывая его фингалы. – Мой Михандрий вчера в похожем образе домой явился. Сказал, что соседка подговорила на неё накинуться – как бы. Хахеля испытать хотела. Мой-то дурак уж год за ней бегает. Нинка-блондинка, змея…»

Друзья, да тот же Генка, твердили ему: беги! Он не слышал. Жалел их – им было неведомо.

Решение настигло внезапно – изначально он ведь пришёл к ней поговорить. Бог с ним, с хоккеем, с матерью и фингалами. История с докладом оказалась – нет, не последней каплей, а ведром холодной воды.

Теперь он всё видел. Морок рассеялся. Нет, видеть не надо, было – и ладно. Он умеет направлять мысль туда, куда ему нужно. Думал, что разучился, но сейчас всё возвращается на места. Нет, не так: ничто и не уходило. Словно вернулся после полугодового отсутствия, а в комнате всё по-прежнему. Только пыль бы смахнуть.

Он будет жить. И единственной отдушиной ему станет наука. Да, эта мысль всё равно лезла в голову и мушкой мелькала в глазах. В конце концов, если любовь оказалась болотом, в котором не тонут, а сходят с ума, а сумасшествия он боялся больше, чем одиночества, то…

Что ж, тогда пусть так и будет. Наука. Она не тронет его рассудка, потому что пострадать от науки может лишь дилетант.

Это тоже было решением. Но уже не решением-чувством. А решением-мыслью. Такие решения всегда в человеческой власти.

Как и добровольное одиночество.

* * *

Нинка брела вдоль дороги. Зима как-то быстро уступила хлипкому мартовскому солнцу, и не требовалось кутать голову.

Всё было кончено.

Вернее, кончилось-то ещё тогда, в декабре, у неё дома, когда он ушёл и не возвращался.

Но сейчас она перешла и эту грань. У неё чужой паспорт и новое имя. Та девочка наверняка бы не злилась, если бы знала, каково Нинке сейчас и что её ждёт.

Живот тянуло, и хотелось сахара – не чего-нибудь сладкого, а именно сахара, чтобы грызть его и слышать скрежет зубов. Или тогда уж соли… Это теперь неважно.

Она как раз собиралась ему рассказать. Но он опередил её.

«Мы не поговорим».

Почему она не могла чуть-чуть подождать? Почему узнала о беременности только после того, как стёрла с лица земли научную работу Тэма? Может, успей она ему рассказать, он бы сам никуда не поехал?

Конечно, был ещё способ заставить его остаться. Самый надёжный и самый жёсткий. Рассказать о себе. О том, что он может не застать её, когда вернётся. Тэм ведь не знал и этого. Нинка не хотела быть жертвой в его глазах.

У судьбы свои шутки. А у Нинки? Презумпция невиновности.

Она остановилась посреди шоссе.

А что это вообще значит – презумпция? Ей всё равно не верят. Выходит, что только на бумаге это и несёт смысл. А в жизни – полный бред.

Возле неё притормозила пучеглазая «Волга». Нинка уже и забыла, что они существуют.

– Ты откуда? – спросил курносый парень в зелёной бандане, слегка морщась от пыли и хорошего настроения.

– Ниоткуда, – ответила Нинка. Но это прозвучало не грубо, а как секретный код, по которому парень мог опознать своего. Девочка из ниоткуда, и только.

– Садись, – он мотнул головой. Бандана явно помешала привычному жесту: прибивала волосы ко лбу и вискам.

Она никогда не боялась садиться в попутки. Даже сейчас, когда, казалось бы, больше причин себя поберечь. Но она об этом не думала. Не думать о том, о чём до́лжно, – её проклятье и её талант.

– Тебя как звать? – спросил парень. Перегнулся через неё и от души хлопнул дверцей, потому что у Нинки закрыть дверцу как следует не получилось.

– Ксюша.

Пора привыкать.

Парень удивлённо засмеялся.

– А меня Ксен! Правда, не по паспорту…

«Меня тоже не по паспорту. Но об этом ты не узнаешь».

– Так что мы, считай, тёзки, – прибавил он.

Странно, он вроде старше Тэма, но настолько непосредственнее, что…

«Тэм и Нинка» для неё звучало почти как «Сид и Нэнси». Правда, Тэм её убеждений не разделял.

– Ты сейчас как Чебурашка в том анекдоте про Гену: «Мы мчались по дороге» расслышал как «Мы мчались по сосиске», – смеялся он, глядя на неё снизу вверх: Нинка сидела у него на коленях. – Да и вообще, хватит лепить из меня кого-то, кем я даже в прошлой жизни быть не мог.

– Почему не мог? Вы же не застали друг друга…

– Для реинкарнации нужно больше времени, – приводил Тэм железный аргумент.

…Она вгляделась в парня за рулём: под банданой отросшие светлые кудри. Позже он расскажет ей, что на тот момент дембельнулся, и она удивится, насколько быстро он успел обрасти.

Нинка всегда подбивала Тэма отпустить каштановую гриву до плеч, но он упорно стригся. Объяснял это тем, что пытается отойти от карикатурного образа ботаника и быть суровее.

И она его любила.

А теперь около неё сидел парень с причёской, как ей нравилось, с прозвищем, которое безупречно перекликалось с её новым именем.

Конечно, глупо сейчас что-то загадывать, размышлять, строить планы. Особенно строить планы.

Но дело не в планах, дело в иронии. Кто бы мог подумать, что жизнь окажется чуть хитрее, чем она, Нинка, способна сочинить. И грустнее намного.

Отец Тэма как-то рассказывал ей про своего друга, тоже учёного, у которого пожилые родители хотели внуков. Но внуков не было.

Учёный этот работал где-то на Севере. А дядю Ильяса она могла найти: он всегда был добр к ней. Иногда даже добрее, чем Тэм.

Нет. Не надо через дядю Ильяса: это слишком рискованно. Она ему, конечно, правды не скажет, придумает что-нибудь. Положим, подружка хочет изучать Крайний Север, тоже мне событие… Но он может и догадаться, а стало быть, узнает и Тэм. Не сказать, что отец и сын так уж близки, но тут всё-таки дело серьёзное. А узнать Тэм не должен.

Впрочем, можно и по-другому. Чего она заморачивается? Время у неё пока есть. Она перероет библиотеки. Перекопает города, заставит перекопать того, кто сейчас с ней рядом. Этих учёных она найдёт, и найдёт бабушку с дедушкой. Да, они станут бабушкой и дедушкой. Она это сможет.

Ксен рулил «Волгой» – рука у него была уверенная, а взгляд, которым он окидывал дорогу, умиротворённый, почти ласковый. Он понятия не имел, что творится у неё в голове. На что он подписывается и что из этого выйдет. Да и Нинка всего этого толком не знала.

– Мне нужно кое-что провернуть. Только не смейся. И не считай это бабскими заморочками.

– Что?

Ксен посматривал на неё, не отвлекаясь надолго от дороги. Крылья его носа, и без того вздёрнутого, подрагивали и делали его похожим на тургеневскую барышню. Зато губы напряжены, и по ним нельзя определить, хочется ему улыбаться или идти против мира с кувалдой наперевес.

– Так что провернуть-то? Смеяться не буду, ещё чего.

…Она ещё не стала Ксюшей – и никогда ею не станет, – но и Нинкой-Нэнси уже не была.

– А назови-ка цвет, – потребовала она.

– Какой?

– Любой. Который нравится.

Ксен задумался.

– Бирюзовый, – наконец сказал он. – Как небеса.

– Небеса голубые.

– Там, куда мы едем, – бирюзовые. Вот увидишь.

– Ладно, бирюзовый так бирюзовый.

– Ну а в чём дело-то? Что ты имеешь в виду?

Она не обратила внимания на вопрос, а просто сказала то, что полагалось.

– Но только я ещё и постригусь. Под пацана.

Когда до него дошло, он всё-таки рассмеялся. Но сейчас было можно.

– Бирюзовый – добро, а под пацана-то зачем? Ну сделай хоть ирокез, что ли. Хоть на девочку будешь похожа.

– Ладно.

– Про Братство орков знаешь? – спросил он. – С тамошним филиалом тебя познакомлю.

– Как по-бюрократски звучит – «филиал», – заметила она.

– Да они сами ржут. И прикалываются.

В ближайшем городе – она даже не запомнила его названия – они остановились у парикмахерской. Потом поехали дальше.

Ветер трепал её чистые, бирюзовые и уже не секущиеся волосы. Вокруг головы пахло аммиачным раствором и чем-то ягодным, призванным этот раствор замаскировать. Всё вместе ей очень нравилось.

Ксен улыбался, он выглядел счастливым. Счастливым, как человек, который не имеет планов, но и не отступает перед тем, что уже есть. Спустя полчаса он знал про её беременность, знал про поломанную жизнь. Она не хотела врать ещё и ему, хотя едва ли смогла бы его полюбить, даже если б имела на это право. По её мнению, право она бы имела, будь у неё – у них – чуть больше времени.

– Прикинь, – рассказывал он, – знаешь музыканта Левитова? У него дача в соседней области с той, где я жил. Так вот, гостил я у него, он меня подбросил до станции, уехал, а я смотрю: деньги-то у него забыл! От контролёров лень бегать, решил голосануть. Останавливаются дальнобои, подбирают меня. А сами как на иголках сидят. «Чего?» – спрашиваю. «Представляешь, – отвечает водила, – мы только что настоящего Левитова видели! Прикоснулись к искусству!..»

Она слушала, даже улыбалась. Ксен действительно рассказывал интересно и смешно. С ним было спокойно и неодиноко.

– А сестрёнка моя у его дочки нянькой подрабатывала. У Веры. Взбалмошная, говорит, просто жесть. Сейчас Вера, конечно, выросла. Очень хорошим человеком стала. Ну… Не может, наверное, человек по имени Вера быть плохим?

– Ты веришь в значение имён? – быстро спросила она.

Он пожал плечами.

– Не знаю. «Ксен» ведь тоже значит «чужой». Нездешние мы с тобой по жизни. И слава богу.

Ксен и Ксюша. Не по паспорту. Из ниоткуда. И совсем ненадолго. И всё же было именно так.

У неё сжалось сердце, но она всё-таки подумала: надо попросить развеять. А где? Пусть будет родина этого парня, город, где небеса бирюзовые…

Город, где родится девочка с именем Победа.

Раз уж Ксен говорит, что имена имеют значение… Такое имя – Нинкина фора для неё. Для борьбы со всеми возможными болезнями, если они всё-таки будут. И – для борьбы с демонами в маленькой каштановой (так она надеялась) голове.

И ещё…

Надо, чтобы Тэм узнал. О её болезни и о том, как всё закончится. Теперь уже можно. Но об одном он узнать не должен.

О маленькой Победе.

Этого она проследить не сможет, да и любой бы удивился: к чему? Её это не будет волновать, когда придёт пора. Её к тому времени вообще ничего волновать не будет.

Да, но сейчас её это волнует. Не из всех получаются Андреи Болконские, которым ещё при жизни открывается что-то такое, что всё вокруг становится далёким и безразличным. Не все отрекаются от земного здесь, на земле, на трассе. А мосты надо жечь.

Всё было кончено. Но так всё и начиналось.

Конец начала – это тоже конец.

Начало конца – тоже начало.