– М-да… – протянул Игорёк. – Такое не забывается.
– Значит, Перфильева? – Вика не спешила доставать телефон, чтобы найти фамилию в списке. Она жадно смотрела на Елену и спрашивала, спрашивала. – А потом что? Она не говорила больше про… отца ребёнка?
– Нет, – ответила Елена. – Но к ней приходил один парень. Я так поняла, что это был тот, второй, который её любил.
– А кто он?
– Она называла его Ксеном. Больше я о нём ничего не знаю. Меня потом вообще перевели в другую палату. В соседний корпус.
– Но вы видели их вместе?
– Да. Мне показалось, что он мало с ней знаком. Она, знаете, из тех, кто цепляет сразу. Может, этого парня вот так и зацепило.
– А как вы считаете, – спросила Вика, – у них потом что-то получилось? Ну, с этим Ксеном или как там его?
– То есть, – вставила Ася, – стерпится – слюбится? Ты издеваешься, Вик?
– Не издеваюсь. Ну, понятно, что она его не любила. Но даже таким людям иногда хочется послать всю свою неспокойную, кхм, натуру и закутаться… И чем неспокойнее, тем больше хочется.
Елена покачала головой.
– Так, конечно, бывает. Более того: иногда потом оказывается, что это то самое. Но в теории. А в их случае… Нет, не думаю, что сработало. Девчонка вообще как будто была не отсюда.
– То есть как? Не из Петрозаводска?
– И это тоже. Но я имею в виду другое. Вы, наверное, поняли.
– А можно вопрос? – спросил Тэм. Они с Мариной сидели на крыльце дома, в который отправились ребята. Солнце ещё не зашло, но небо странным образом поблёкло.
– Какой вопрос?
Марина подняла голову: всё это время она изучала свои ботинки.
– Почему я тебя раздражал? Тогда, в первый день…
– Ты и сейчас меня раздражаешь, – ответила Марина. Тэма будто одновременно толкнули двумя кулаками: в спину и в голову.
– Но почему?
– Неважно.
Марина накинула на голову капюшон и прижалась виском к перилам лестницы. Капюшон был и подушкой, и ширмой. Но Тэм наклонился вперёд и заглянул ей в лицо. И всё понял.
– Ты боялась, что ко мне что-то почувствуешь. И начала вытеснять искусственной неприязнью, да?
Она не ответила.
– А тебе не приходило в голову, – продолжал он, – что чувство будет взаимно?
– Оно и было взаимно. Я прекрасно это видела.
– Тогда в чём проблема?
Марина молчала долго. Он ждал. Его молчание получилось громким: мол, ни слова больше не пророню, пока ты не выскажешься.
Она не могла объяснить ему всё как есть. О том, что, когда предали один раз, ты потом ждёшь предательства от любого. Если с десятого этажа прямо перед тобой упал кирпич, ты этот самый дом обходишь за три квартала, и остальные дома – за компанию.
Но ему она почему-то рассказать не могла. Он не предатель, и вообще дело в ней. Такие вот чудеса: голова боится предательства, а сердце – обидеть.
Марина решила сказать о другом, не менее важном. Когда она заговорила, голос был хриплым. Но она не откашливалась.
– Я просто трезво смотрю на такие вещи. Уехать из города – это романтично, если впервые. Ну, может, кого-то хватает на два, на три раза. А потом что-то кончается. Ты чётко ответил на мой вопрос. Любил ли кого-нибудь со времён Казани…
Ей даже об этом претило говорить, она переступала через себя, чтобы просто расставить точки. Но Тэм не выглядел так, будто что-нибудь могло его потревожить. Сейчас он снова стал тем усталым парнем с верёвочками от толстовки, торчащими поверх осенней куртки.
– Выходит, что «два-три раза» – это не только про переезд, – проговорил он. – А вообще ты права. В Казани я разучился любить…
Марина развела руками.
– Ну вот. Ты – любить, а я – доверять. Разучилась в Москве.
– И что же делать? – как-то по-детски растерялся Тэм.
– Знаешь предание о разминувшихся в мирах? – спросила Марина.
Тэм сидел не шевелясь – ждал её рассказа. Иней на небе превратился в лёд. Марина начала тихонько читать по памяти:
Месяц только взошёл над равниной,
Озаряя небесную гладь,
Как в овраге любимой трупниной
Упыри принялись пировать.
Вдруг донёсся до них, словно эхо,
Иноходца каурого шаг:
То парнишка с окраины ехал,
Пересечь собираясь овраг.
Для него был пленительной целью
Блеск нефритовый девичьих глаз
Той, что, сидя в заброшенной келье,
Ожидала свидания час.
– Вас приветствую, братья крестьяне! —
Обратился юнец к упырям. —
Коль проедусь по этой поляне,
Помешаю не слишком ли вам?
Ухмыльнулся верховный заложный,
Быстро встал и к нему подошёл.
Тут почувствовал парень под кожей
В вену тонкую острый укол.
Он очнулся в овражьей трясине,
Обезумевший конь – в двух шагах.
– Захотел быть нам братом? Отныне
Ты такой же, как мы, – живой прах!
Крик не сразу раздался истошный.
– Смейтесь, выродки тёмной зари!
К ней идти буду денно и нощно,
Не сломить вам меня, упыри!
И каурого друга навеки
Отпустил он на волю леском,
И отправился в путь на рассвете,
Чтоб до кельи добраться пешком.
Он два месяца без передышки
Брёл и в поле, и вброд по реке…
Наконец кельи чёрные вышки
Показались ему вдалеке.
В это время решила девица:
Она больше ему не нужна.
Смысла не было предкам молиться:
Умерла от печали она.
– Не могла подождать пару суток? —
Причитал оскорблённый судьбой. —
Вслед на небо рванул бы – но, Сумрак!
Я упырь, я же вечно живой!
Так над ними злой рок извратился,
Победив даже времени бег…
– …Парень с телом навек породнился, а девица – рассталась навек[8], – закончил Тэм. Марина посмотрела на него.
– Так ты знал?! А почему тогда…
– Хотел тебя послушать.
Тэм вытер рукой одновременно глаза и нос, слишком по-орлиному благородный для такого действия. Марина почувствовала, что и у неё в горле першит.
– Тогда не было соцсетей, – с усмешкой сказала она.
– Значит, он навсегда застрял в мире живых, – заключил Тэм. – А она – в царстве мёртвых… Ну, кому чего? Москва – царство живых, Казань – мёртвых?
– Наоборот. «Я художник, я так вижу».
Тэм протянул ладонь – благо сморкался он в другую руку.
– Можно?..
…Когда Ася, Вика и Игорёк вышли из подъезда, они увидели странную композицию: двое молодых людей сидели на крыльце, держась за руки, при этом чуть не плакали.
Ася уселась на корточки.
– Отвлеку вас немного, – мягко сказала она. – Слушайте.
Она пересказала им всё, что они узнали от Елены Чижиковой.
– Ксен?!
Марина выпрямилась и почувствовала, как Тэм крепко сжал её руку: мол, что бы сейчас ни выяснилось, это не важнее нашего разговора.
– Ты его знаешь?
– Он мой сосед. Из Сямозера.
– Быстро связи-то нашлись, – заметила Ася. – Что знаешь о нём?
– Он меня старше лет на шесть. Рано ушёл из дома. Был автостопщиком…
Игорёк заулыбался. Марина продолжала:
– Потом пошёл в армию, окончил службу, и где-то год вестей о нём почти не было. И вдруг он вернулся, но уже на своей машине. И не в Сямозеро, а в Петрозаводск. Я как раз подумала: у него что-то случилось. Мне было пятнадцать, а ему, значит, около двадцати одного.
– Выходит, мы можем его найти? – Вика заметно оживилась. – Его Ксенофонтом зовут? Тогда быстро найдём.
– Да где уж, – засмеялась Марина. – Он Ваня Астахов. Откуда взялось прозвище, не знаю, но оно у него с детства и, кажется, прилипло на всю жизнь. Так случается.
– Кстати, Вик, – вспомнила Ася, – а глянь в список. Фамилию мы теперь знаем… мамы твоей.
Но Вика уже мотала головой.
– Я давно посмотрела. Нет её там.
– Как это?!
– Её нигде нет. То, что её нет в списке сентябрьских мам, – это, согласна, бред. А вот то, что ни одной тридцатилетней – ну или около того – Перфильевой нет во всём городе… знаете, о чём говорит?
Теперь дружно мотали головами остальные. Вика начала пояснять:
– Перфильева – фамилия крайне редкая. У меня бабушка, не забываем, в госаппарате работает. И я сканирую фамилии – ну, там, определяю их редкость-избитость – на раз-два. Перфилова – избито. Панфилова – тем более. Таких на каждый город сорок паспортов. А Перфильевых мало. Значит…
– …Значит, она действительно была нездешняя, – закончил Игорёк. – Или…
– Или что?
– Или искать надо лучше.