Нашим планам насчёт лавочки помешала погода. Она была совсем не петербургская: светило ласковое солнышко, и температура днём перевалила за двадцать градусов. Горожане, непривычные к таким внезапным подаркам природы, запасались теплом впрок: оккупировали все скамейки и прочие доступные горизонтальные поверхности не только в Летнем саду, но и в ближайших окрестностях. Поэтому нам пришлось уйти на Марсово поле и устроиться на собственных ветровках прямо посреди газона.
– Почти как в мае. Только что цветов нет, – вздохнула Ира, погладив лист сирени. – Ой, кто это там?
Она приподнялась со своего места и раздвинула руками ветки.
– Где? – озабоченно спросил Денис.
– За кустами. Мне показалось, что кто-то на меня оттуда смотрит.
Денис встал, обошёл сирень. На всякий случай заглянул в заросли.
– Никого там нет, не волнуйся, – успокоил он Иру, усаживаясь обратно.
– Это всё стресс, – покачала головой Ира.
– Ну ещё бы! Мы столько необычного узнали за последние дни – после такого всякое может померещиться.
Я и сама всю дорогу от Эрмитажа оглядывалась – меня не покидало ощущение, что за нами кто-то следит. А правильнее сказать, следит кто-то, неуловимо напоминающий Лосеву, если вдруг на минуту представить, что Оля нацепила на себя безразмерные джинсы, серую плотную толстовку с капюшоном и чёрную бейсболку, под которой спрятала свои белокурые локоны.
Странная девочка, одетая совсем не по погоде, шла за нами до самого Летнего сада, стараясь держаться в отдалении. Я заметила её, когда мы вышли из Эрмитажа, но не обращала внимания, пока у Дениса не развязался шнурок на кроссовке. Мы остановились на Миллионной, чтобы Дэн его завязал. Девочка тоже остановилась и отвернулась в сторону, делая вид, что читает сообщение в телефоне.
После этого мы останавливались ещё дважды. В первый раз я вытряхивала несуществующий камешек из балетки. А потом рылась в сумке в поисках шоколадки, которой у меня не было. Во время этих спектаклей я потихоньку оглядывалась, чтобы убедиться: девчонка тоже затормозила и изображает, что чем-то занята.
Не знаю, куда она отправилась дальше, когда мы свернули в Летний сад. Меня так увлекли поиски свободной скамейки, что я вообще чуть не забыла, зачем мы туда пришли. Вспомнила про подозрительную особу уже на Марсовом поле, когда Ире почудилось, что кто-то стоит за кустами сирени.
Да нет, наверное, и мне показалось. Ну кому надо за нами следить?
Я рассказала друзьям свой сон, и Денис попросил ещё раз повторить слова старца. Под мою диктовку он записал в свой блокнот: «Тому, кто хочет вернуть призванную им душу обратно за грань, до́лжно обратиться к силе Алатыря. Но чтобы Врата между мирами открылись, Хранителям нужно увидеть солнце».
Рядом Дэн переписал перевод «египетской записки» из аптеки Пеля: «Проход между мирами откроется лишь тогда, когда солнце поцелует лики Привратников. Но тот, кто ожидает Странника, должен вначале от сердца воззвать к силе Врат». А ещё ниже – текст из старинной книги об острове Рюген: «То, что живёт лишь в мыслях людей, может реально существовать в других мирах. Но лишь чистым духом должно открывать Врата. Ибо страшны будут дела тех, чьи помыслы отравлены ядом злобы».
Несколько минут мы смотрели на эти записи и молча переглядывались. Нас переполняли эмоции: похоже, ещё чуть-чуть, и тайна старинного дуба будет разгадана.
Никто не решался нарушить тишину. Наконец Ира сказала:
– Камень Алатырь был вратами, проходом между мирами. Его сила передалась дубу, который над ним рос, и тем дубам, которые появились из его желудей…
– И наш дуб – это тоже врата, – закончил её мысль Саша. – Значит, мне нужно обратиться к силе Алатыря, потому что я призвал душу из-за грани.
– Нет у Алекса души, – недовольно буркнул Дэн.
– Тут я с тобой согласен, – вздохнул Воронцов. – Короче, пойду к дубу, раз в нём есть сила Алатыря, и попрошу его забрать Алекса обратно. Только, наверное, не сегодня, а когда там народа будет поменьше, чтобы с мыслей никто не сбивал.
– А ещё нужно убедиться, что хранители видят солнце, что бы это ни значило, – добавила Ира.
Она выхватила из рук Дениса ручку, вытащила из сумки блокнот и стала что-то быстро-быстро в нём чиркать.
– Опять антистрессовые кружочки? – поинтересовался Саша.
Ира в ответ угукнула, даже не подняв на него взгляд.
Из нас троих она, наверное, волновалась из-за расследования больше всех. То и дело хватала свой блокнот, который, похоже, повсюду таскала с собой, и рисовала те самые кружки, а может, что-то ещё. Ещё и концерт этот совершенно некстати…
– Интересно, а где искать этих загадочных хранителей-привратников? – задумался Денис. – Кто это вообще может быть?
– Мне кажется, это наши старые знакомые – сфинксы, – ответила я и улыбнулась.
Эта мысль только что пришла мне в голову, и я удивилась, почему не додумалась до неё раньше. В самом деле, кто же ещё это мог быть? Ведь именно сфинксов египтяне считали хранителями тайных знаний. А ещё ассоциировали с бессмертием и верили, что они могут существовать за пределами царства смертных.
– Кстати, египетское название сфинкса переводится как «оживающий образ», – добавила я.
– Ну дела!
В голосе Дениса – недоумение и восторг. Мне с трудом верилось, что в первые недели сентября я считала его самым хмурым и замкнутым человеком в новой школе.
– Это может быть одной из версий, – согласилась Ира. – Но я бы подумала и о других вариантах. Ведь у нас нет никаких доказательств, что сфинксы имеют какое-то отношение к событиям в Летнем саду, – извиняющимся тоном сказала она и посмотрела на меня.
– Уверена, что нет? – переспросила я. – Вспомни происшествие, о котором рассказывал Кириллхотеп.
– Это которое?
Ира наморщила лоб, пытаясь вспомнить.
– О Прасковье Зориной!
– Что за Прасковья? – хором спросили Саша с Денисом.
Историй, которые в тот вечер рассказывал Звягинцев, было так много, что часть из них мы с Ирой просто не успели пересказать мальчикам. Пришлось срочно навёрстывать упущенное.
– В мае тысяча восемьсот тридцать второго года девицу Прасковью, дочь купца Ивана Зорина, заметили в Летнем саду прогуливающейся под ручку с младшим унтер-офицером Петровским. Это был неслыханный скандал и позор на всё благородное семейство, – начала рассказывать Ира.
– Чего это сразу позор? – возмутился Денис.
– Этикет в то время не позволял незамужним девушкам появляться в обществе постороннего мужчины. К тому же Зорина была уже просватана, – пояснила я, и Ира продолжила.
Историю Прасковьи она запомнила очень хорошо, поэтому расписала всё в красочных подробностях.
Пока бесстыд-ная молодёжь портила репутацию – свою и купца Зорина, – сам он, вместе с будущим зятем Константином, женой Еленой и… дочерью Прасковьей, прогуливался неподалёку от Инженерного замка. Там-то они и встретили выходившего из Летнего сада младшего унтер-офицера Петровского с деви́цей, как две капли воды похожей на молодую барышню. С дамами тут же случилась громкая истерика. Событию тому было немало свидетелей.
Подозрительную парочку задержали. Девушка твердила, что она Прасковья Зорина, купеческая дочь, а Петровский Евгений Варфоломеевич – её жених. Больше от неё ничего не добились. Она вообще пребывала в полном беспамятстве, словно и не жила до этого дня.
Петровский тоже казался невменяемым. По его словам, девушку он встретил, прогуливаясь в Летнем саду, и принял её за Прасковью Зорину, в которую был давно и, увы, безнадёжно влюблён. Купец Зорин подобрал для своей дочери более выгодную партию, а несчастному Евгению Варфоломеевичу оставалось только мечтать о женитьбе на возлюбленной и страдать от неосуществимости этих мечтаний. Этим он, собственно, и занимался, прогуливаясь в дубовой аллее, когда предмет его любви вдруг бросился из-за кустов прямо к нему на шею.
Всё это выглядело крайне подозрительно. Не добившись других признаний, младшего унтер-офицера разжаловали в рядовые и сослали в Архангельскую губернию, от греха подальше.
Кем же на самом деле была лже-Прасковья, осталось загадкой. Ни родственники, ни какие-то другие знакомые девицы не объявились. Поэтому несчастную отправили в дом призрения[17]. Наверное, там бы она и сгинула. Но Зорину стало жаль девушку, которая была так похожа на его любимую дочь. Он забрал её из богадельни, как только сыграли свадьбу настоящей Прасковьи и та уехала жить к мужу.
Сироту на всякий случай окрестили, нарекли Акулиной. Она оказалась барышней воспитанной, с хорошими манерами и покладистым характером. Ку́люшка умела читать, писать, вышивать, вальсировать, играть на фортепиано и ещё бегло говорила по-французски. Купец с женой на неё не нарадовались. Только переживали, что девушка никак не может забыть бывшего унтер-офицера Петровского и оттого часто грустит. Вроде как Зорины через год-другой подыскали Акулине хорошего жениха. А что случилось с ними дальше, неизвестно.
– Бедолага, пострадал из-за своей любви, – подытожил мой рассказ Денис.
– Жалко парня, – согласился Воронцов. – Случайно оживил свою мечту и тут же её лишился.
– А может, он знал о волшебных свойствах дуба и специально это сделал? – предположил Дэн.
– Вряд ли, – ответила я. – Из всех подозрительных случаев в Летнем саду этот в списке идёт первым.
– И всё-таки при чём тут сфинксы? – спросила Ира. – Как эта история доказывает, что они и есть хранители?
– История с лже-Прасковьей случилась двадцать седьмого мая тысяча восемьсот тридцать второго года. Примерно в это же время сфинксов доставили в Петербург.