После пробуждения Воронцова не сразу сообразила, где находится и отчего ей так тревожно на душе.

Ночной вой ветра, бившего в стёкла, скрип балок и настойчивый шелест снега по крыше – всё стихло. Вместо этого дом затаился в ожидании грядущего праздника. Свет, пробивавшийся сквозь лёгкие морозные узоры на окне, был ослепительно-белым, будто ненастоящим. Снаружи сильно похолодало по сравнению с минувшим днём, и воздух в комнате остыл, поэтому выбираться из-под одеяла совершенно не хотелось.

Варя медленно села и запустила руку под подушку, чтобы проверить, на месте ли ключ. Пальцы нащупали кусочек холодного металла внутри потайного кармашка. Значит, ночные события – тёмный кабинет, луч фонарика, Яков – всё это взаправду было. Ей не приснилось. Украденный ключ был реален, а Яков – жив. А ещё она, очевидно, была на верном пути, раз её неугомонный друг тоже искал некую записную книжку. Как там он сказал? Чёрную, с обложкой из шагреневой кожи…

– Бррр… – сонно протянула Эмилия Драйер. – Warum ist es heute so kalt?[19] Кажется, печка совсем остыла. Или это мне снится, что мы в ледяной пещере?

Эмилия сидела на краю своей кровати, закутавшись в одеяло поверх ночной сорочки. Её рыжие волосы были взъерошены, а лицо казалось по-детски помятым от сна. Она зябко потёрла плечи и потянулась к небольшому дорожному зеркальцу на прикроватной тумбе.

– Не снится, – ответила Варя, сбрасывая одеяло. Холодный воздух неуютно обжёг кожу. – Вьюга кончилась. Оттого так тихо и зябко. Прямо зима пришла.

– Где же Венерина горничная? – Драйер подавила зевок. – Надо бы печку подтопить, и поживее.

– Вот и мне интересно. – Воронцова сунула ноги в стылые туфли. – Со вчерашнего вечера её не видно.

Она подошла к окну. Стекло по краю действительно заиндевело, покрывшись ажурным узором, но большая его часть оставалась чистой. Картина снаружи заставила её на мгновение забыть о холоде.

Мир преобразился. Свинцовая муть уступила место невыносимой белизне. Деревья в парке стояли, согнувшись под тяжёлыми, пухлыми шапками снега. Крыши флигелей, забор, дальние ели – всё было укутано идеально чистым, ещё нетронутым сахарным слоем. Солнце, долгие недели скрытое за плотной пеленой облаков, сейчас давало такой яркий свет, что резало глаза. Тихая неподвижность и невероятная красота объяли Озёрки. Настоящий идиллический пейзаж из рождественской сказки.

– Ну и замело, – задумчиво проговорила Эмилия, подходя к Варе и заглядывая ей через плечо, с гребешком в руке. – Ни дорог, ни полей не видно. Страшно подумать, каково сейчас тем, кто ещё в пути. Многие гости, я уверена, просто не доедут. Обратно повернут, а то и вовсе застрянут и разозлятся. Кто захочет выезжать в такое бездорожье? – Она вздохнула, и её дыхание затуманило холодное стекло. – Бедная Венера. Она так ждала праздника.

Варя кивнула, но её взгляд уже скользил не по живописным сугробам, а по двору. Идиллия, кажется, была обманчива.

Возле дальнего флигеля, того, где располагались кладовые и, вероятно, ледник, копошилось несколько тёмных фигур. Она узнала сгорбленную спину старого конюха Фёдора и мелькание ливрей лакеев. Их движения не выглядели обычной утренней суетой. Было в них нечто порывистое, даже паническое. Люди о чём-то оживлённо говорили, жестикулировали, указывая в сторону дома, а один из дворовых мальчишек вдруг сорвался и побежал через двор к конюшне.

И тут до них донеслись звуки из коридора. Не просто утренние голоса служанок с горячей водой. Чьи-то торопливые, почти бегущие шаги пронеслись мимо их двери. Кто-то вполголоса пылко спорил по пути.

Это вовсе не походило на предпраздничную суету, которая должна была царить в доме накануне бала.

– Что-то случилось, – подумала вслух Варя, не отрываясь от окна.

– Что? – Эмилия перестала расчёсывать волосы и непонимающе посмотрела на подругу.

В дверь постучали. И прежде, чем они успели ответить, в комнату впорхнула Наденька, уже одетая в простое утреннее платье приглушённого серо-зелёного цвета. Лицо младшей Шагаровой было бледным, а глаза – огромными от испуга.

– Mesdemoiselles, вы уже слышали? – выпалила она взволнованным шёпотом, будто боялась, что её слова услышат во всём доме. – Аглаю нашли. Мёртвой. У пруда. Полковник Бражников вышел на прогулку воздухом подышать и снежком полюбоваться. И вот. Нашёл.

Эмилия сдавленно охнула и выронила гребешок, который со звоном упал на паркет. Она торопливо перекрестилась.

– Аглаю? У пруда? – изумлённым эхом переспросила Варя. – Mon Dieu, но как? Что с ней произошло?

– Она поскользнулась, – сбивчиво тараторила испуганная Наденька. – Говорят, на обледенелом берегу. Тоже, вероятно, прогуляться вышла. Оступилась, а там камень. Она упала и виском ударилась. Расшиблась сразу насмерть. Полковник сказал, что он идёт, а она лежит, вся синяя и снегом припорошена.

Эмилия прижала ладони к щекам. Суеверный ужас читался в её широко раскрытых серых глазах.

– София говорит, – неуверенно добавила Шагарова, – это исполнилось последнее предсказание про могилу.

Напряжённое суеверное молчание завладело девушками. Слова горничной, произнесённые в трепетном свете свечи, всплыли в памяти с пугающей чёткостью. «Падающая звезда» – сломанный стул. «Мёртвая птица» – канарейка. «Могила» – смерть самой Аглаи. Слишком аккуратная зловещая цепочка. Если первые два совпадения были подстроены, то уж на собственную смерть «гадалка» вряд ли рассчитывала. А кроме того…

– Тень отца, – хмурясь, произнесла Варя.

– Что? – Наденька часто заморгала в недоумении.

– В предсказании говорилось что-то про тень отца и пагубное родительское влияние, – пояснила Воронцова. – Эта часть шла до того, как Аглая предрекла конец и могилу. Боюсь, дело вовсе не в том, что гадание сбывается. Речь идёт о действительно чудовищном совпадении.

Подруги, кажется, не придали значения её аргументу. Слишком сильно увлёк их мистический ужас.

Но Варя не сомневалось, что дело вовсе не в колдовском провидении. Чересчур подозрительно для несчастного случая. Тело посинело, и его частично замело. Значит, Аглая вышла затемно, до того, как непогода улеглась окончательно. Кто ходит в такую метель к пруду? Разве что по делу. Или… убегая? Предположение пронзило разум острым уколом. Те торопливые шаги, которые она слышала ночью в коридоре, когда пряталась под лестницей. Могла ли это быть Аглая? Убегала ли она от кого-то? Или спешила на тайную встречу, которая обернулась ловушкой?

Но вслух Воронцова ничего не сказала, лишь взяла обеих подруг за руки – одну холодную, другую дрожащую.

– Нам надо одеваться, – произнесла Варя твёрдо, как бы возвращая всех в реальность. – И спускаться. Марья Андреевна уже наверняка собирается к завтраку. Не будем тревожить её. Уверена, она и без того распереживалась, когда услышала новость про Аглаю, Царствие ей Небесное. Кроме того, Венере Михайловне понадобится вся наша участливая поддержка, на какую мы с вами способны. Это всё-таки её горничная.

Наденька ушла. Эмилия и Варя с солдатской скоростью привели себя в порядок и спустились на первый этаж.

Предпраздничный завтрак в малой столовой походил на поминки. Длинный стол пестрел сияющими самоварами, вазочками с вареньем и расписными тарелками с душистой овсянкой на сливках. Всё это казалось кощунственно роскошным. Пахло кофе и свежим хлебом. Но все разговоры за столом напоминали напряжённые, испуганные перешёптывания.

Венера сидела на прежнем месте, бледная, как её кружевное утреннее платье. Взгляд её был опущен в тарелку, но Варя заметила, что каша в ней не тронута. Она не плакала, однако вся её поза выражала такую скованную, леденящую скорбь, что становилось тяжело смотреть. Это ощущение усугублялось отсутствием князя Голицына. Кроме него, в столовой не было лишь Эскиса, хотя его пожилой подопечный преспокойно завтракал в обществе Бражникова и Дашкова.

Прежде чем рассесться по местам, подруги подошли к Венере, чтобы обнять и прошептать слова утешения. Княжна ответила грустной, рассеянной улыбкой и дежурными благодарностями.

Спустя пять минут тягостную атмосферу нарушил тяжёлый шаг князя Голицына. Его появление мгновенно привлекло всеобщее внимание. Лицо Михаила Александровича было землистого цвета, но не выражало ничего, кроме сурового самообладания. Он обвёл взглядом собравшихся за столом, на мгновение задержавшись на дочери, и тяжело вздохнул.

– Дорогие гости, милая моя Венера, – начал он в наступившей тишине, такой напряжённой, что был слышен лишь треск поленьев в камине. – Как вы все уже наверняка слышали, произошло страшное нелепое несчастье. Наша горничная Аглая, верная и добрая девушка, сегодня утром найдена мёртвой у пруда. Всё указывает на роковое стечение обстоятельств – гололёд, темноту и скользкий камень. Алексей Константинович осмотрел её рану. Удар при падении пришёлся в висок. Бедная девушка отдала Богу душу сразу, без мучений.

Он сделал паузу, словно давая словам осесть. Венера вздрогнула, но не подняла глаз от остывшей каши. Мадам Делакроа всхлипнула и принялась едва слышно молиться на французском.

– Я понимаю, какой это шок для всех, особенно накануне именин моей любимой дочери, – с горечью в голосе продолжил князь Голицын. – Но жизнь, к счастью, не останавливается. И мы не позволим этой ужасной трагедии омрачить день, который должен стать светлым. Мы почтим память об Аглае минутой молчания, но затем продолжим подготовку к балу. Она, я уверен, не хотела бы ничьей скорби.

Михаил Александрович кивнул стоявшей у буфета экономке. Та с каменным лицом поклонилась.

– Анфиса, – распорядился князь громче, возвращаясь к деловому тону. – Пошли немедля верхового в деревню. В участок. Пусть доложит о несчастном случае. Чтобы к обеду всё было улажено и оформлено как следует. – Он снова посмотрел на дочь, и его взгляд смягчился. – Нельзя допустить, чтобы это испортило праздник. После полудня начнут прибывать гости. Никаких лишних разговоров, никакой паники. Ясно?

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – без возражений отозвалась экономка, словно смерть Аглаи нисколько её не трогала.

Улажено. Будто речь шла не о гибели человека, а о досадной поломке дверного замка или прохудившейся крыше. Официальная версия была озвучена. Приказано в неё верить. И весь дом, затаив дыхание, подчинился. Не столько из страха или солидарности, сколько из желания поскорее вернуться к иллюзии благополучия.

Завтрак тянулся в невыносимом молчании, которое нарушал лишь стук приборов и приглушённое позвякивание чашек. Наконец, когда стало ясно, что никто больше не в силах это выносить, Голицын отложил салфетку.

– Дорогие дамы, позвольте вас побеспокоить, – с натужной мягкостью обратился он к смолянкам. – Я знаю, сегодняшний день начался с тяжёлого удара. Но я прошу вас сердечно, как неравнодушный отец, а не князь, постарайтесь отвлечь мою Венеру. Ей сейчас как никогда нужна поддержка подруг.

Ирецкая, сидевшая с невозмутимым, но скорбным видом, повернулась к нему.

– В подобной просьбе, Михаил Александрович, нет нужды, – с гордостью произнесла она. – Мои воспитанницы – не просто одноклассницы. Они дружная семья в стенах института и поддерживают друг друга в радости и горе без всяких напоминаний.

Князь, казалось, был искренне тронут её словами. Варе даже почудилось, что его глаза увлажнились в приступе сердечной признательности.

– В таком случае я спокоен. Благодарю вас, Марья Андреевна.

Общество стало медленно расходиться. Старшие гости – Бражников, Дашков и Гаркевич – удалились в гостиную, где, судя по всему, собирались устроить партию в карты, чтобы рассеяться. Институтки, окружив Венеру верной стайкой, повели её в зимний сад – под предлогом полюбоваться на иней на стёклах. Варя двинулась вместе со всеми, но на полпути вдруг остановилась.

– Mon Dieu! – воскликнула она, за что немедленно получила осуждающий взгляд Ирецкой. – Я, кажется, платок в столовой оставила. Ступайте, я вас догоню немедля.

Она развернулась и пошла обратно по пустеющему коридору. Её сердце заколотилось. Целью её крошечной лжи, разумеется, был не платок, но сам князь Голицын, которого она заметила входящим в кабинет. Странное тревожное предчувствие заставило Воронцову вернуться.

Когда она подошла ко входу, то замерла. Дверь была приоткрыта. Всего на палец. Но этого было достаточно.

Из кабинета доносились голоса. Сдержанные, но оттого ещё более напряжённые. Слишком увлечённые беседой, чтобы вспомнить о приоткрытой двери или задуматься о том, что их могли намеренно подслушивать.

Обыкновенно зычный, басовитый голос князя Голицына растерял всю утреннюю решительность:

– …не может быть… вы уверены?..

И в ответ – тихий, безжалостно-чёткий, профессиональный тон Алексея Константиновича Эскиса. Именно таким, холодным и острым, должен быть голос хирурга, констатирующего неотвратимое:

– Абсолютно. Она не могла получить такие повреждения от одного лишь падения. На предплечьях, примерно здесь и вот тут – свежие кровоподтёки, как от сильной хватки. Пальцы сдавливали её руки так, что остались синяки. Это следы борьбы, Михаил Александрович. Её держали. Она вырывалась. Затем ударили по лицу. Наотмашь. Так, что на скуле осталась глубокая ссадина. Вероятно, от перстня или кольца.

Ответом стал сдавленный стон:

– Господи помилуй…

И снова голос Эскиса, методичный, как отчёт:

– Следов на снегу вокруг нет – всё замело новым слоем к утру. Это удобно. Но на том камне, о который она якобы ударилась, нет ни мозгового вещества, ни достаточного количества замёрзшей крови, которая была бы при таком ранении. Её перенесли на это место уже мёртвой.

Повисла пауза.

Варя не дышала, прижавшись спиной к холодной стене возле двери.

– Михаил Александрович, это убийство.

Раздался глухой удар – так бьют кулаком по столу в момент немого отчаяния.

Воронцова запоздало вздрогнула.

– Молчите. Ради всего святого, молчите… Вы видели тело. И я видел. Но что я могу? Объявить, что у меня в доме накануне бала для дочери умертвили горничную? Нет. Не может этого быть. Несчастный случай. И должно так оставаться. Должно! Хотя бы до утра понедельника. Алексей Константинович, я вас Христом Богом прошу, помолчите немного!

Варя отшатнулась от двери, будто её ударило током. Воздух в коридоре вдруг показался ей ледяным, а вся эта ситуация – чудовищной.

Официальная версия про несчастный случай на прогулке была ложью. Князь, зная это, приказывал похоронить правду вместе с Аглаей. Он не просто собирался скрыть убийство из страха перед скандалом. В его голосе звучало не только беспокойство из-за репутации усадьбы, но личный глубокий ужас.

Боялся ли Голицын, что убийство горничной привлечёт внимание к его финансовой афере? Или же он сам убил её в страхе, что она раскроет его секреты?

Так это или нет, но Воронцова чётко осознала одно: убийца не был загадочным незнакомцем из леса или мифическим «призраком» из гадания. Он находился здесь, в доме, спал под этой крышей и, возможно, ел с ними за одним столом, слушая, как князь говорит о «несчастном случае». Он притаился среди них.

Эта мысль была страшнее любой мистики.

Опомнившись, Варя бросилась прочь от роковой двери. Она мгновенно позабыла и о платке, и о всякой осторожности. Её охватило одно отчаянное стремление – поскорее раствориться среди подруг, вернуться в круг живых, где ещё царили лишь суеверный страх и печаль.

На ходу она бросила рассеянный взгляд в окно. С неба, словно насмехаясь над утренним затишьем, снова начали опускаться неспешные хлопья снега. Погода портилась, затягивая мир белизной. Тучи над усадьбой сгущались, а время стремительно утекало сквозь пальцы.