Промежуток между тягостным завтраком и началом предпраздничных приготовлений обернулся томительной паузой. Все обитатели дома оказались на мучительном перепутье между долгом скорби и жаждой веселья.

В гостиной, где все собрались около полудня, стоял гул приглушённых разговоров. Князь Дашков, опершись на трость, грелся у камина. Он бросал в пространство колкие, ни к кому не обращённые замечания о «нынешней бестолковости», «падении нравов» и «дурновкусии».

Анфиса появилась в комнате лишь на пару минут, чтобы отдать распоряжения лакею, ухаживавшему за гостями, и удалилась с видом человека, которого смерть служанки огорчила не более, чем внезапно испортившаяся погода.

Ирецкая настояла на том, чтобы её воспитанницы помолились за душу усопшей Аглаи в комнате княжны, а после спустились к гостям вместе с Венерой и всячески поддерживали, чтобы подруга чувствовала себя увереннее в роли хозяйки усадьбы и виновницы торжества.

На деле, правда, все обязанности радушной хозяйки взяла на себя мадам Делакроа. Венере же оставалось улыбаться, подавать ручку для поцелуев и коротать время за игрой в фанты с подругами. Игра протекала весьма вяло, потому что девушек постоянно прерывали.

Примерно к часу дня начали съезжаться соседи Голицыных. В основном знакомые отца в возрасте за сорок и взятые с собою их малые дети. Ровесников Венеры оказалось среди них немного, потому как в это время года все находились на учёбе и не смогли приехать. Наверное, поэтому князь столь сильно настаивал на том, чтобы дочь прибыла в родовое гнездо в обязательной компании подруг.

Тоскливую череду однообразных вежливых бесед разорвал внезапный, нарастающий снаружи гомон – крики дворни, фырканье лошадей, звон бубенцов и отчётливый скрип полозьев по снегу. Как по команде, общество устремилось к высоким окнам, выходившим на парадный круг перед домом.

Двор, ещё недавно белый и безмолвный, теперь кипел. К крыльцу, взметая облака алмазной пыли, подкатили низкие, прочные сани, обитые тёмной кожей. Запряжены они были не измученными почтовыми клячами, а парой коренастых, лохматых битюгов, от которых в морозный воздух валил густой пар. В санях, закутанные в дорогие меха, сидели двое мужчин. Правил санями вовсе не кучер, а самый молодой из них. И, судя по разрумянившимся щекам и широкой улыбке, он находил это занятие весьма увлекательным.

– Да это же Борис! Обухов с сыном приехал! – раскатистый голос князя Голицына возвратился к тому радостному восторгу, какой демонстрировал вчера. Он первым выскочил на крыльцо, не обращая внимания на холод. – Голубчик! Да ты просто гений практической мысли! Чуть снег – и на полозья! А я-то ломал голову, как вы доберётесь!

Суета обрела новый, оживлённый ритм. Из саней тяжело, но бодро выкатился седой мужчина с лицом добродушного сатира и пышными, ухоженными генеральскими усами – граф Борис Иванович Обухов. Его тёплые, молодые, глаза, несмотря на усталость и землистый оттенок кожи, сразу же отыскали хозяина.

– Михаил Александрович, неужели думал, я пропущу именины твоей дочери? – засмеялся он, заключая Голицына в объятия, от которых тот слегка крякнул. – Эх, пока ты тут в тепле нежился, мы с Германом настоящую экспедицию снарядили! Вчера поздно из столицы выехали и через час за городом встали. Благо недалеко от моего брата. Переночевали у него, а утром взяли коней и сани! По-русски!

За спиной Обухова легко спрыгнул на утоптанный снег его сын.

Герман Борисович отряхнул ледяную пыль с плеч своей дохи и стянул с головы меховую шапку. Прямые светлые волосы, зачёсанные на безукоризненный боковой пробор, даже после дорожной встряски лежали идеально. Холодный воздух зарумянил его щёки, но не смягчил чётких черт лица без намёка на щетину. Лишь маленькая родинка у виска нарушала эту строгую симметрию. Его взгляд, тёмно-серый с пронзительной зеленцой, скользнул по собравшимся на крыльце – мимо сурового Бражникова, кислого Дашкова – дальше к окнам, к которым приникли сейчас все, включая смолянок. Будто наткнувшись на магнит, его взор остановился на Воронцовой. Радостная искра узнавания вспыхнула в его глазах, мгновенно сменив лёгкую усталость на живой, заинтересованный блеск.

Дождавшись окончания отцовских приветствий, он поздоровался с князем, а после следом за старшими уверенным шагом миновал крыльцо и вошёл в прихожую, где уже столпились остальные. Последовала очередная волна светских любезностей и знакомств.

Центром, разумеется, была Венера. Но для Германа – лишь настолько, насколько требовала вежливость. После краткого, учтивого обмена дежурными фразами с виновницей торжества младший Обухов отошёл в сторону и скинул доху на руки подоспевшего лакея. Затем он прямиком направился к смолянкам и, поклонившись Ирецкой, обратил всё своё внимание на Воронцову.

– Варвара Николаевна, – Герман подошёл так близко, что она уловила запах морозного воздуха и дорогого мужского парфюма. Взяв её руку с непринуждённостью старого знакомого, он склонился в изящном поклоне, и его холодные губы коснулись её пальцев чуть дольше, чем того требовал светский этикет. – Вы себе представить не можете, какое это было испытание – мчаться сюда сквозь все капризы ноябрьской метели. Дорогой меня поддерживала одна лишь мысль, что в конце этого пути я вновь могу иметь честь лицезреть вас. И, кажется, стихия сдалась, осознав тщетность попыток помешать мне.

Его слова, произнесённые с лёгкой улыбкой, прозвучали так громко и галантно, что несколько пар глаз устремились на них. Даже князь Дашков прервал своё ворчание, оценивающе глядя на молодого графа.

Варя почувствовала, как по её щекам разливается краска. Она помнила неоценимую помощь Обухова в прошлых передрягах, коих на её долю за последние месяцы выпало немало, но такая откровенная, почти демонстративная любезность здесь и сейчас, когда в доме лежало тело убитой девушки, а вокруг столпились любопытные аристократы в предвкушении чужого праздника, казалась ей неуместной и даже жестокой.

И всё же что-то внутри сладко заныло от его слов. От той деликатной симпатии и заботы, которой Герман ненавязчиво стремился окружить её при каждой их встрече.

Не так давно Её Императорское Величество Мария Фёдоровна сказала Воронцовой, что иметь в поклонниках молодого графа Обухова означает повысить свою ценность в глазах окружающих. Главное, не принимать никаких его предложений, не заводить романа и не позволять сердечных вольностей. И, разумеется, не выскочить за него замуж ненароком. Брачные узы в планы Вари пока не входили, но Герман Обухов не просто виделся ей прекрасной партией или хорошим другом. Его общество и вправду доставляло ей удовольствие, а сердце беспокоилось в его присутствии. Вот как теперь. Кроме того, с появлением Германа, её верного союзника, в мыслях Воронцовой незамедлительно возник новый план действий.

– Vous exagérez, mon cher Germain. Merci d'avoir bravé les éléments pour nous[20], – с самым невинным видом ответила Варя. Краем глаза она постаралась уловить реакцию Марьи Андреевны, чтобы ненароком не навлечь на себя её гнев. Но классная дама оставалась внешне вполне благодушной, поэтому Воронцова добавила тише и смелее: – Вы были так уверены, что я приеду с Венерой Михайловной?

– Я всей душой на это надеялся, – его улыбка сделалась слегка самодовольной, как бывало всегда, когда Герман пытался скрыть свои истинные чувства от окружающих.

Граф Борис Иванович, закончив в очередной раз похлопывать по плечам Голицына и Бражникова, обернулся к ним. Его добрый, проницательный взгляд скользнул с сына на Варю. В уголках глаз старшего Обухова собрались знакомые лучики морщинок, и он едва заметно кивнул, будто негласно выражая одобрение. В этом взгляде не было давления, лишь любопытство старика, наблюдающего за молодостью.

Внимание Обуховых снова переключилось на хозяина дома и его прелестную дочь. Варя же, чтобы не создавать ещё большей неловкости, чуть отступила, смешиваясь с подругами.

Сёстры Шагаровы обменялись хитрыми взглядами, словно понимая куда больше, чем было на самом деле. Додо тихо и неодобрительно фыркнула, поскольку считала светский флирт напрасной тратой времени, хоть тайком и почитывала любовные романы на французском. София Заревич, кажется, осталась равнодушной к появлению молодого графа, поскольку всё утро выискивала глазами Эскиса. Но Быстрова…

– Полагаю, вы неплохо знакомы, – раздался возле самого уха Вари её ядовитый шёпот. – Помню, что вы танцевали с ним осенью на балу. Не думала, что ваша с ним нежная дружба – ещё один большой секрет от меня.

Варя повернулась к Быстровой, одарив её снисходительным взглядом.

– Mon Dieu! Ты становишься совершенно несносной, когда страдаешь от ревности, Марина.

– Я вовсе не страдаю, – Быстрова тотчас надулась. – Просто…

– Прекратили, – почти не размыкая губ, приказала Ирецкая, чья вежливая улыбка оставалась такой же безупречной, как и манеры.

Чтобы не любоваться недовольным лицом Мариночки, Варя отвернулась. Ей самой не нравилась вся эта ситуация. Быстрова долгие годы была ей хорошей подругой, но в последние недели слишком много чужих секретов легло на плечи Воронцовой. Тайн, которыми она не имела права делиться ни с кем. Быстрова это чувствовала, но не понимала, воспринимая всякое умолчание как личную обиду. А потом случилась ссора и месть, которые едва не стоили Варе места в институте. Если бы не Эмилия. В отличие от Марины, Драйер лишних вопросов не задавала, умела хранить секреты и была терпелива, даже когда Варя вела себя странно.

Воронцовой хотелось бы наладить со старой подругой прежний мир, но возможности всё никак не представлялось. Даже теперь, когда они уехали из института, ей пришлось столкнуться с очередной запутанной проблемой, которая занимала все её мысли.

Будто повинуясь необъяснимому тревожному предчувствию, Варя скользнула глазами по гостям и слугам. Она никак не могла понять, что вдруг обеспокоило её: приезд ли Германа, ехидное замечание Марины или же что-то другое Но ничего странного в толпе она не находила и отвернулась в сторону коридора, который вёл к малой столовой.

Там, позади всех, стоял Яков, прислонившись плечом к белоснежной колонне. Его взгляд, обычно такой насмешливый и ястребино-острый, теперь показался ей тяжёлым. Он был устремлён прямо на неё, слегка исподлобья. Так что кучерявая чёлка небрежно падала на лоб. Ни тени привычной озорной усмешки. Лишь холодная, безмолвная концентрация, от которой по спине у Вари пробежали ледяные мурашки. Она почувствовала этот взгляд.

– До чего же он очарователен, не правда ли? – едва слышно шепнула Эмилия и мечтательно вздохнула. – Тебе так повезло, Варенька.

– М-м? – Воронцова вздрогнула, будто просыпаясь, и с трудом разорвала зрительный контакт с Яковом. – О чём ты, mon ange?

– О Германе Борисовиче, конечно, – смущённо ответила Драйер.

Её большие выразительные глаза были прикованы к Герману с таким нескрываемым восхищением, что, казалось, вот-вот засияют. Она ловила каждое его слово, каждый жест. Но когда он, отвечая на вопрос Бражникова про их с отцом путь на санях, вдруг повернулся к ним и послал Варе тихую улыбку, Эмилия сникла. Варя мельком уловила это её движение плечами и ощутила в груди знакомый, тоскливый укол – чувство необъяснимой вины за невольно причинённую боль.

– Тебе очень повезло, – тише повторила Драйер, потупившись. – Ты заслуживаешь настоящего счастья, Варенька.

Воронцова хотела что-то ей сказать, однако не успела, потому как Голицын предложил гостям занять отведённую для них комнату и немного отдохнуть, а остальным возвратиться в гостиную.

Все потянулись из прихожей, дробясь на группы. Отделилась от всех лишь Венера Михайловна, которая вместе с мадам Делакроа и её горничной ушла к себе, чтобы начать подготовку к празднику.

Варя искусно замешкалась в прихожей. Она как бы невзначай поправила выбившуюся прядь у старинного венецианского зеркала в тяжёлой позолоченной раме. Её взгляд в мутноватом отражении встретился с Германом, который, отдав последние распоряжения конюху насчёт багажа, задержался в холле.

Уловив её взгляд, Обухов едва заметно приподнял бровь, будто задал немой вопрос о том, не нужно ли от него чего-нибудь? Варя медленно, будто обдумывая маршрут, перевела взгляд в сторону длинного коридора, ведущего к западному крылу, и чуть кивнула. После чего раскрыла ладони перед собой, делая вид, что открывает книгу.

От Венеры Воронцова узнала, что в той стороне находится библиотека, и теперь она очень рассчитывала, что Герман поймёт её маленькую пантомиму. Затем, не глядя на него, Варя двинулась прочь, желая поскорее присоединиться к подругам в гостиной.

Следующие десять минут Воронцова придумывала предлог, чтобы улизнуть.

– Эмилия Карловна, сходим к Венере Михайловне, узнаем, не нужно ли чем помочь? – наконец предложила она, а потом тут же спросила классную даму: – Марья Андреевна, вы позволите? Вдруг наша бедняжка разволнуется, а мы её отвлечём немного.

– Отчего же нет? – задумчиво произнесла Ирецкая. В гостиной народу набралось прилично, и она, вероятно, сама бы не отказалась уйти, но для подготовки остальных воспитанниц к празднику было ещё слишком рано, поэтому она сочла неприличным удаляться всей толпой. – Ступайте. Но потом возвращайтесь к нам с новостями.

– Oui, madame[21]. – Варя изобразила реверанс и утянула Эмилию за собой быстрее, чем подруга успела опомниться, а остальные девочки – напроситься с ними.

Но стоило им подняться на второй этаж и пройти полпути к комнате Венеры, как Варя вдруг спохватилась:

– Ты иди, mon ange, а я быстро пройдусь до библиотеки и возьму сборник стихов. Почитаем Венере вслух. Это её точно отвлечёт от всех волнений. Она так любит лирику.

– Но, Варенька… – Эмилия в смятении часто захлопала ресницами.

– Иди, душа моя. Я быстренько приду. Обещаю. – Воронцова улыбнулась с самым невинным видом, подталкивая Драйер в сторону нужной двери, а потом развернулась и едва ли не бегом заторопилась к библиотеке.

Молилась она лишь об одном: чтобы Обухов был там.

Библиотека Голицыных представляла собой обширное, высокое помещение, где царил особый воздух, душный от запаха старых переплётов, пыли и сухого дерева. Высокие окна в арочных нишах едва пропускали серый полуденный свет, лежавший на коврах мутными прямоугольниками. Бесконечные ряды шкафов из тёмного дуба уходили в полумрак. Здесь было тихо. Ни слуг, ни гостей. Все заняты праздником и светскими беседами.

Варя остановилась у массивного стола с зелёным суконным покрытием, положив ладони на холодную кожаную инкрустацию по краю. Она перевела дыхание и прислушалась, надеясь, что Герман уже здесь.

Дверь за её спиной открылась, заставив Воронцову подпрыгнуть на месте.

Шаги Германа Обухова были почти беззвучны на мягком ковре. Он закрыл за собой тяжёлую дверь с глухим щелчком, отрезав их от мира княжеской усадьбы.

– Слава богу, вы пришли, – с облегчением вздохнула Варя, опираясь на стол, чтобы не упасть, потому что от волнения колени предательски задрожали.

Герман, кажется, даже не успел переодеться. Он явился в том же добротном графитово-сером костюме из шерсти, в котором прибыл. Даже румянец после мороза всё ещё горел на его щеках пунцовыми пятнами.

– Варвара Николаевна, – начал он без тени прежней светской игривости, подходя ближе. – Признаюсь, я заинтригован вашим приглашением куда больше, чем самим балом. Вы загадочны, как сфинкс. Надеюсь, тайна, ради которой вы заманили меня в это книжное царство, стоит нарушения всех правил приличия.

В полумраке его лицо казалось более жёстким, тёмно-серые глаза с зеленцой ловили малейшую тень, становясь насыщеннее и серьёзнее.

– Правила приличия, Герман Борисович, были нарушены в этом доме куда более страшным образом, – порывисто начала она. – Этой ночью здесь совершили убийство. А сегодня утром его объявили несчастным случаем.

Обухов замер. Весь его облик мгновенно преобразился. Плечи выпрямились, взгляд заострился.

– Убийство? Чьё? Объяснитесь.

– Убили горничную Венеры Михайловны, Аглаю. На рассвете тело нашли у пруда с разбитой головой. Но я подслушала разговор князя с доктором Эскисом. На её теле следы борьбы. Её убили в другом месте, затем перенесли на берег и положили так, чтобы всё выглядело как трагическая случайность. Якобы она поскользнулась и расшиблась насмерть. Князь знает правду и приказывает всё замять, чтобы не омрачать праздник. – Слова вылетали из её уст переливчатым потоком, но в голосе слышалось напряжение. – Или позора не желает? Я затрудняюсь ответить наверняка, каков его мотив сокрытия правды.

Герман молчал несколько секунд, его хмурый взгляд скользил по полкам, с корешка на корешок.

– Нет слов, – наконец выдохнул он. – И вы намерены в это ввязаться? Варвара Николаевна, это безумие. И на сей раз это определённо дело для полиции. Лишить человека жизни – это не поиграть в сыщика украденной броши. – Герман развёл руками и заговорил тише: – Если князь решил скрывать убийство, значит, замешано нечто весьма тёмное.

– Я вам открою всё, что мне известно. – Варя нервно облизала губы и подалась к нему. – Всё выглядит очень странно. Сначала до меня дошёл слух, что князь как-то замешан в крупной финансовой пирамиде. – Она принялась загибать пальцы. – Затем вчера после ужина горничная Венеры, та самая Аглая, начинает гадать ей на воске…

– Варвара Николаевна, – протянул Герман, и его брови в изумлении поползли вверх.

– Дайте закончить. Я не сумасшедшая.

– Я знаю. И ещё я знаю, что вы невероятно отчаянная, и сей факт вам явно не идёт на пользу.

Он снисходительно улыбнулся и попытался положить руки ей на плечи, но Варя отстранилась и упрямо продолжила:

– Дослушайте же, Герман Борисович! Возможно, вы моя единственная опора в этом невероятном деле. Аглая нагадала Венере цепочку ужасных событий: падение, смерть птицы, что-то про тень отца и могилу. И в тот же вечер они начали сбываться.

– Вы изволите шутить?

– Увы, нет. Сначала Венера села на стул во время чаепития вечером, и стул сломался, потому что его кто-то злонамеренно подпилил. Венера упала. Затем она пошла к себе спать и нашла на подушке мёртвую канарейку. Кто-то убил её пташку и положил на кровать. А затем погибла сама Аглая.

Воронцова начала прохаживаться взад-вперёд перед ним.

– А как же тень отца? – Герман снова попытался натужно улыбнуться.

– Вот и я в толк не возьму, при чём тут он? – Варя задумчиво постучала себя пальцем по кончику носа. – Как по-вашему, Аглаю убили, потому что она участвовала в сговоре, знала правду про фальшивое гадание и его осуществление и пригрозила всё рассказать? Или же причина иная? Таких совпадений просто не бывает.

Герман всё-таки поймал её за плечи и развернул к себе лицом. Он заглянул ей в глаза с видом крайне обеспокоенным.

– Вам следует держаться от этого подальше, – назидательно произнёс Обухов. – Дайте…

Он не успел договорить. Дверь в библиотеку приоткрылась, и на пороге возник Яков. Он вошёл как тень и так же бесшумно прикрыл дверь. Прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Так невозмутимо объявился, будто его приглашали и он вовсе не следил за Варей.

– …дайте полиции разобраться, – закончил Герман фразу, но его взгляд уже впился в новую фигуру. Он не выразил удивления, лишь оценивающе сузил глаза и медленно отпустил Варю, уронив руки.

Яков даже не посмотрел на Обухова. Всё его внимание занимала Воронцова.

– Вам здесь не место, барышня, – прозвучало тихо, но с такой холодной интонацией, что слова прозвучали как приказ. – И вам, сударь, тоже. Уголок тут неподходящий для светских бесед наедине.

Варя почувствовала, как внутри всё закипает от гнева. Все струны её независимости взыграли самую громкую песнь, какую только возможно. Воронцовой стоило колоссальных усилий сдержаться. Она заставила себя усмирить негодование одним ключевым доводом: без помощи ей придётся непросто. А тут, если правильно изложить мысль, помощь окажется двойной…

Она сделала шаг ближе к окну, чтобы видеть их обоих. И от обоих стоять подальше.

Герман и Яков были разными, как день и ночь. Блондин и брюнет. Благородный аристократ и изворотливый аферист. Воронцова сейчас рассчитывала на обоих и совершенно не хотела думать о том, сколь болезненно прошла вчерашняя встреча с Яшей и как сильно оскорбляло неверие Обухова в её силы.

Сейчас оба ждали её ответа.

– Моё место там, где творится несправедливость, какой бы она ни была, – сдержанно парировала она. – И я только что проинформировала Германа Борисовича обо всём случившемся за последние сутки. Думаю, вы, Яков, тоже в курсе всех местных злоключений. Поскольку полиция не знает правды, вмешаться придётся нам. Если, конечно, вы не намерены просто стоять в сторонке и наблюдать, как в этом доме прячут трупы и укрывают поистине губительные финансовые махинации.

Яков слегка дёрнул плечом. Его губы плотно сжались, словно он пытался сдержать рвущееся наружу ругательство.

– Вам, ВарварНиколавна, полномочий никто не давал. Ступайте к подружкам и наряжайтесь для танцев. И ключик мне отдайте.

– Какой ключик? – не понял Герман. Он перевёл взгляд на Варю и слегка кивнул на Якова: – Это ведь ваш посыльный? Он приносил от вас записки несколько раз.

Варя открыла было рот, но Апраксин её опередил.

– Посыльный, – фыркнул он, закатив глаза. – Ну, допустим, посыльный. Хоть сивым мерином назовите, мне всё равно. Эти игры в шпика до добра не доведут. Слышал я про это гадание от дворовых. Шут бы с ним. Тут другое. Человек умер. – Он смотрел на Варю, но обращался к Герману: – И вы, сударь, поддерживаете эту глупость с расследованием?

Обухов, кажется, только сейчас полностью осознал, что перед ним вовсе не посыльный. Он выпрямился, и в его осанке появилась та аристократическая надменность, которую он умел включать, как щит. Ему очевидно не понравилось ни то, что «посыльный» распоряжается, ни вообще его присутствие в комнате.

– Я поддерживаю Варвару Николаевну, – отрезал Герман. – А вы, позвольте полюбопытствовать, кто такой, чтобы указывать, где её место?

– Я тот, кто вытаскивает её из переделок, в которые она лезет с таким же изяществом, как танцы танцует, – сквозь зубы процедил Яков, наконец повернувшись к графу.

Между ними пробежала почти осязаемая молния взаимной антипатии.

– Прекрасно! – резко вмешалась Варя, воспользовавшись моментом. Говорила она твёрдо, стремясь взять бразды правления в свои руки. – Полагаю, мы все тут люди честные и заинтересованные в том, чтобы истина открылась, какой бы она ни была. Только методы у нас разные. И это даже замечательно. – Она повернулась к Герману: – Вам, Герман Борисович, легче будет двигаться в своём кругу. Слушайте, о чём говорят князь, Дашков, Бражников, мадам Делакроа. Деньги, дела, долги, споры и несогласия, косые взгляды – всё, что может быть мотивом.

Затем она обернулась к Якову, и её взор стал ледяным.

– А вам, Яков, – она намеренно перешла на «вы», чтобы подчеркнуть важность момента, – стоит потрудиться в людской. Шёпот среди слуг. Кухонные сплетни. Узнайте всё про Аглаю. С кем она была дружна? Кого боялась? В каких отношениях была с экономкой Анфисой и мадам. Я так поняла, француженка метит в негласные хозяйки дома. Так ли это? Информация поможет нам разобраться во всём.

Говорить при Германе о записной книжке не хотелось, чтобы не ставить его в курс дела с историей про поручение государственной важности, но Варя очень надеялась, что Яков её понял.

Оба мужчины молчали, оценивая друг друга. Союз, скреплённый не доверием, а очевидной ревностью, соперничеством и обоюдным нежеланием уступить друг другу контроль над ситуацией – и над ней, – казался Воронцовой худшей авантюрой. Варя отлично понимала, что поступает низко, однако остро нуждалась в поддержке обоих. Или хотя бы одного из них.

Отчего-то она была почти уверена, что Яков откажет, сославшись на то, что поручение Эскиса для него важнее.

– Хорошо, – наконец коротко бросил Герман. – Не могу оставить вас одну, Варвара Николаевна. Будьте спокойны, я не подведу. Начну с полковника. Он слишком прямолинеен, чтобы хорошо лгать.

Апраксин досадливо цыкнул и взъерошил волосы пятернёй.

– Ладно, – наконец глухо проворчал он. – Узнаю, что смогу.

Яков развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился.

Герман проводил его взглядом, а потом обернулся к Варе.

– Интересный субъект. Надеюсь, вы понимаете, с кем связались?

– Лучше, чем вам кажется, – тихо ответила Варя, глядя на дверь. – И сейчас он на нашей стороне. Это главное. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить[22]. – Она устало вздохнула и помассировала виски. – Нам нужно торопиться. Ступайте, Герман Борисович. И спасибо вам. А мне нужно, – она рассеянно повернулась к книгам, – взять что-нибудь почитать для Венеры Михайловны. Она любит стихи.

– Возьмите томик Баратынского. Его элегии меланхоличны, но в них есть сила. Или, может, Пушкина? Он слишком страстен для нынешнего настроения, но способен отвлечь. Да и классика бессмертна.

Герман вдруг сделал шаг вперёд, сократив расстояние, которое Варя старалась сохранять.

– Варвара Николаевна, – в его уверенном голосе появилась непривычная, чуть срывающаяся нота. – Я вижу по вашим глазам: вы уже строите опасные планы. Позвольте тем, у кого больше прав и возможностей, взять на себя этот груз.

Он протянул руку, желая коснуться её пальцев, но остановился в сантиметре.

– История с гаданием и убийством – не детская игра в жмурки. Кто-то здесь играет без правил. И я… – он запнулся, впервые подбирая слова с видимым усилием, – я не могу допустить мысли, что ваша отвага обернётся для вас бедой.

Его ухаживания, всегда такие галантные и чуть насмешливые, вдруг сбросили светский лоск, обнажив искреннюю тревогу. Последнее прозвучало серьёзнее, чем любая изящная фраза. От этого становилось не по себе.

Варя отвернулась к рядам книг, утопающим в полумраке. Она чувствовала исходящее от Германа тепло, слышала сдержанное волнение в его голосе, и что-то внутри – то самое, что сладко ныло от его слов в прихожей, – отозвалось предательским эхом. Но каждая их нежная встреча обязательно была омрачена чужими секретами. Воронцова сочла это ужасно горьким стечением обстоятельств.

– Je vous remercie de votre sollicitude[23], – механически проговорила она. – Ваше неравнодушное участие для меня огромная ценность. Но я не ребёнок, чтобы меня отсылали в детскую, едва возникнут неприятности.

Она мягко, но недвусмысленно отступила на шаг, расправляя складки платья.

– Я беспокоюсь за вас, – вполголоса признался Герман.

Она уловила тень боли и разочарования, прозвучавшую в его голосе, и на миг ей стало жаль. Жаль этой хрупкой нити понимания, что могла бы протянуться между ними, будь они просто молодыми людьми, встретившимися на балу. Но всё обернулось сложнее. Он был аристократом, чьи чувства увязали в паутине условностей. Она – институткой и дочерью графа, которая связала себя обещанием с силами, куда более могущественными и безжалостными, чем светское мнение.

Оба её «союзника» – и Герман, с его почтительной заботой, и Яков, с его молчаливым упрёком, – по сути, хотели одного и того же: вывести её из игры. Оградить от риска. Они считали, что помогают, не понимая, что для неё теперь нет большей опасности, чем оставаться в неведении.

Какая-то странная, мучительная мысль о том, что смерть всегда ходит ближе, чем кажется, заставила Воронцову признаться себе самой: оба были ей по-своему симпатичны. В Германе покоряла его верность, ясность чувств и та самая рыцарская опора, о которой иногда так мечталось юной девушке. В Якове же… В Якове – всё остальное. Вся боль, ярость, неправильность мира и неприглядная правда, что резала глаза, но была единственно верной.

Однако сейчас Варе было не до симпатий. Она должна была действовать. И действовать быстрее их обоих. Пока они готовились её оберегать, Воронцова уже мысленно прокладывала маршрут: сначала – комната Венеры. Затем на праздник. А после – в покои князя на поиски заветного сейфа, ключ от которого по-прежнему был при ней в потайном кармане корсета.

– Мне пора идти, – сказала Варя, беря с ближайшей полки наугад тонкий томик в синем переплёте. – Венера ждёт. И Марья Андреевна, не ровён час, отправится на мои поиски.

Она повернулась к двери, чувствуя на себе его не отпускающий взгляд.

– Варвара Николаевна, – остановил он её уже у самого порога. – Просто пообещайте, что не будете делать ничего опрометчивого в одиночку.

Варя обернулась. На её губах заиграла кокетливая улыбка.

– Но, mon cher[24], разве я когда-либо делала что-то опрометчивое? – произнесла она с лёгкостью, которой не испытывала. И, не дожидаясь ответа, выскользнула в коридор.

Томик в её руках оказался «Северными цветами»[25]. Ирония судьбы. Цветы, собранные на холодной, мёртвой земле. Почти как предсказание.