Спускаясь по широкой лестнице, девушки ещё не могли прийти в себя после гадания. Их впечатлительные, тонкие натуры не умели жить иначе. Любое потрясение обращалось долгим, порой мучительным переживанием, от которого непросто избавиться. Строгое воспитание Смольного института научило их скрывать истинные эмоции, но за внешней сдержанностью порой таилась целая буря чувств. Смешки звучали слишком громко, а разговоры были отрывистыми, как будто все старались перекричать назойливую внутреннюю тревогу.

В малой столовой уже царил уютный, предсказуемый порядок. Стол накрыли к чаю, и следа не осталось от минувшего ужина. В хрустальных розетках алело клубничное варенье, а на фарфоровых тарелках горками лежали песочное печенье, грильяж и пастила. Запах крепкого цейлонского чая со своей особенной горько-пряной ноткой мешался с ароматами сахарных яств.

Часть старших гостей уже перебралась сюда. Полковник Бражников, откинувшись в кресле, распивал чай, князь Дашков, брезгливо отодвинув сладости от себя подальше, выдавливал в чистый кипяток лимон из половинки, а Алексей Эскис выслушивал тайного советника Гаркевича. Старик разглядывал свою расписную чашку и с крайне философским видом рассуждал о дурном состоянии современных фарфоровых заводов.

– И всё-таки это было жутковато, – не унималась Эмилия, пока они рассаживались по тем же местам, где сидели за ужином. – Особенно упоминание могилы. У меня до сих пор мурашки по коже.

– Пустые девичьи страхи, – сердитым шёпотом отрезала Додо, направляясь к своему стулу. – Воск есть воск. Какая ему разница, в какую форму стечь? Вся эта мистификация только нервы треплет. И перед сном ещё. Уймитесь уже.

– Зато как интересно обернулось, – парировала Марина Быстрова, и сёстры Шагаровы согласно закивали.

Венера молчала. На бледных щеках не было ни следа прежнего счастливого румянца. Она, кажется, вовсе не слышала подруг и просто прямиком направилась к своему месту возле отца.

Именно это рассеянное состояние, вероятно, и сыграло с ней злую шутку. Никто толком и понять ничего не успел.

Когда лакей отодвинул стул для княжны, та опустилась на него грациозным, отрепетированным движением. Раздался сухой хруст.

Задняя, слегка изогнутая ножка стула подломилась у самого основания. И Венера, не успев даже вскрикнуть, рухнула на пол. Попутно она опрокинула фарфоровую чашку. К счастью, пока пустую. Та, жалобно зазвенев, вдребезги разбилась о паркет.

Наступила секунда ошеломлённой тишины.

– Венера! – первым опомнился князь Голицын, вскакивая с места. – Ушиблась, мой свет?

Но его крик перекрыл звонкий, неестественно громкий смех Марины Быстровой.

– Ну вот, сбылось! Падающая звезда! Прямо как в гадании! Венера Михайловна, звезда наша! Право, не печальтесь! Это же презабавно вышло!

Слова повисли в воздухе, ядовитые и нелепые. Никто не подхватил смех, потому как ничего весёлого в ситуации не было. Венера, сражённая больше унижением и внезапным испугом, чем болью, залилась слезами, покуда отец и лакеи торопились поднять её на ноги.

На скуле княжны уже расползалось алое пятно, подсказывающее, что она вскользь ударилась в момент падения.

Поднялась суматоха. Ирецкая бросилась к воспитаннице с лицом, выражавшим одновременно ужас и немой укор: «Вот до чего доводят ваши глупости!»

Князь забормотал утешения.

– Дайте дорогу врачу! – прозвучал громкий, чёткий приказ Алексея Константиновича. Эскис протиснулся сквозь толпу. – Позвольте взглянуть, Венера Михайловна. Скажите, где болит? Голова не кружится?

– Да разойдитесь уже! – прогрохотал Бражников. – И нормальный стул подайте!

Пока все хлопотали вокруг Венеры, Варя отступила в сторону, чтобы не мешаться. Тут-то она и увидела, как старый, сухопарый лакей в потёртой ливрее, чьё лицо она мельком запомнила ещё со встречи у порога, ловко и почти незаметно подхватил сломанный стул и быстрым шагом направился с ним к той двери, через которую слуги вносили за ужином блюда. Сделал он это столь стремительно, что не оставалось сомнений – испорченный стул убирали специально до того, как им заинтересуются.

– Ничего серьёзного, Венера Михайловна, – услышала она слова Эскиса. Врач говорил мягко и явно пытался ободрить девушку. Затем он сказал князю Голицыну: – Прикажите принести лёд. Поутру будет синяк. Не печальтесь, холодный компресс сейчас и немного пудры завтра спасут ваше бедственное положение. А от случайностей никто не застрахован.

– У меня есть мазь с арникой, – спохватилась мадам Делакроа, оживившись более обычного. – Я сейчас принесу. После неё никаких синяков не останется.

Инцидент удалось замять, но праздничное настроение было безнадёжно испорчено. Для Венеры принесли к столу глубокое кресло. Мадам Делакроа возвратилась с баночкой мази, а Аглая – с завёрнутым в полотенце льдом. Последняя принялась рассыпаться перед хозяином и гостями в извинениях за «чудовищную случайность» и «ветхую мебель в старом доме», будто в том была хоть капля её вины.

Чайное общество быстро распалось. Даже неугомонный Бражников счёл за лучшее удалиться с сигарой в гостиную.

По настоянию Ирецкой смолянки оставили подругу на попечение её семьи и молча поднялись на второй этаж. Лестница казалась бесконечной, а коридор второго этажа, что тянулся в обе стороны, был освещён крайне скудно. У дверей своих комнат девушки неловко помедлили, прежде чем пожелать друг другу спокойной ночи и разойтись.

Прошло, вероятно, не больше пятнадцати минут. Варя и Эмилия переоделись в ночные сорочки и расчёсывали волосы, чтобы переплести косы ко сну, когда по всему дому пронёсся пронзительный женский крик. Такой надрывный, что кровь застыла в жилах.

Подруги в ужасе переглянулись. Драйер первая произнесла очевидное:

– Это Венера!

Они похватали свои клетчатые шали уже на бегу и выскочили из комнаты.

Коридор мгновенно наполнился людьми. Выбежали все смолянки, с нижнего этажа, гремя подошвами по лестнице, поднялись лакеи и горничные, а следом, тяжело дыша, появились князь, Ирецкая и мадам Делакроа.

Дверь в спальню Венеры была распахнута настежь. Сама княжна застыла в шаге у порога. Одна дрожащая рука была прижата ко рту, другую же она медленно подняла и трясущимся пальцем указывала на свою постель.

На белой кружевной накидке, что покрывала подушку, лежала маленькая жёлтая птичка. Шейка канарейки была сломана, как и её хрупкие крылышки. Вокруг неё, будто зловещий нимб, были рассыпаны мелкие шафранные перья.

Позолоченная клетка по-прежнему висела на своём месте у окна, но её ажурная дверца была открыта. Замочек-крючок болтался на винте.

– Кошка! – первым возгласом вырвалось у Анфисы, появившейся в дверях. – Должно быть, кошка! Забралась, окаянная, и задушила! Старая дурная крысоловка, это точно её проделки!

Князь потянулся было к дочери, но та, заметив мадам Делакроа, вдруг метнулась к ней и прижалась к своей бывшей гувернантке, как иное дитя к родной матери. Француженка обняла трясущуюся Венеру, отворачивая её от постели.

– Задам этой кошке, попадись она мне, – в сердцах пообещал Голицын, а потом велел лакею: – Гришка, да убери ты уже птицу, ей-богу! Нечего на неё любоваться. А постель немедля заменить, Анфиса!

– Моя Бижу, – отрывисто всхлипнула Венера, покуда мадам Делакроа наглаживала её по волосам. – Что же за вечер такой дурной.

Девушки между собой обменялись выразительными взглядами. Марина Быстрова округлила глаза и перекрестилась. Шагаровы и Додо повторили это движение.

Но Варя украдкой шагнула ближе, чтобы получше рассмотреть убиенную канарейку до того, как лакей завернул её в испорченную накидку с подушки. Представшая пред Воронцовой картина выглядела более чем сомнительной.

Во-первых, клетка висела высоко. Даже самой прыгучей кошке непросто достать.

Во-вторых, дверца. Венера закрывала её на маленький крючок с защёлкой. Он не был сломан. Его явно аккуратно открыли.

В-третьих, комната пребывала в полном порядке. Ни одна безделушка не сдвинута с места. Если бы здесь была борьба, следов обнаружилось бы куда больше. Перья валялись бы повсюду, а не были бы разложены аккуратно, чего не сотворила бы ни одна кошка.

В-четвёртых, птица выглядела целой, если не считать сломанной шеи и крыла. Её не то что не съели – даже не помяли толком.

Взгляд Воронцовой скользнул по перепуганным лицам подоспевших слуг. Она искала одно конкретное лицо. Тёмные живые глаза, густые брови, скромная брошь-пчёлка.

Но Аглаи среди них не было.

Горничная именинницы, первая, кто должен был примчаться на крик своей барышни, отсутствовала. Её не было ни в толпе, теснившейся в дверях, ни в коридоре.

Марья Андреевна приблизилась к воспитанницам и сурово сдвинула брови.

– Гадали, говорите? C'est inimaginable[17], – едва слышно отчеканила она. – На ночь я остаюсь в комнате Венеры Михайловны. Об этом происшествии – ни слова. Никаких суеверных разговоров. Вы поняли меня? Это случайность. Грустная, но случайность. А сейчас всем спать. Живо.

Девушки потянулись прочь из комнаты. По пути каждая помедлила возле Венеры, чтобы сказать ей что-нибудь ласковое в поддержку. На выходе Эмилия снова задержалась, дожидаясь Варю. Испугавшись идти по коридору одна, она порывисто обернулась и задела плечом дверь.

Та плавно качнулась из стороны в сторону. Воронцова задумалась об этом, лишь когда они миновали половину коридора. Осознание очевидного прошибло её мгновенным шоком: визгливые дверные петли более не скрипели на весь дом. Кто-то предусмотрительно смазал их, чтобы не привлекать внимания. И этого уж точно не могла сделать ни одна кошка.