Комната Венеры выглядела нежным райским уголком в дебрях усадебной помпезности. Войдя туда, Варя на миг забыла и о своём задании, и о всепроникающей ноябрьской сырости, от которой ныли кости и ломило в висках.

Здесь пахло французскими духами с ноткой ванили, накрахмаленным постельным бельём и лёгкой пудрой. Стены, обтянутые шелковистыми обоями цвета чайной розы, казались тёплыми даже в полумраке. Узор из мелких лилий на них поблёскивал перламутром в свете высокого торшера с абажуром из розового стекла. В углу на резной этажерке теснилась толпа фарфоровых ангелочков и балерин, а на туалетном столике, заставленном хрустальными флакончиками, в большом трюмо отражалось всё пространство комнаты.

Но главным украшением в покоях княжны была не резная итальянская мебель и даже не огромная кровать с балдахином из сапфирового шёлка, как у настоящей царевны, а позолоченная клетка, подвешенная у окна. Прутья у клетки переплетались меж собой будто диковинные лозы. А в ней, словно живой солнечный зайчик, перепархивала с жёрдочки на жёрдочку канарейка. Птичку беспокоило такое количество гостей. Вероятно, она вовсе привыкла жить одна в тишине в отсутствие хозяйки, покуда та не объявлялась дома в каникулы, праздники. Канарейка крутила головой и время от времени мелодично чирикала.

– Bijou, mon ange![14] – Венера подошла к клетке и просунула внутрь палец. Птичка доверчиво прыгнула на него. – Видите, девочки? Она у меня умница, моя Бижу. Никогда не шумит, когда я читаю. И спать вовсе не мешает, если клетку чем-нибудь накрыть.

Остальные смолянки рассредоточились по комнате. Они и сами были похожи на стайку притихших ночных птиц в своих одинаковых платьях. На плечах у каждой была накинута шаль – колючая, шерстяная и клетчатая, выданная институтом в числе прочих вещей на случай сквозняков. Девушки принесли их из своих гостевых комнат и собрались в покоях Венеры, теперь уже окончательно напоминая тайное общество, только с шалями вместо вычурных мантий.

Наденька с наслаждением расплела тугую косу и теперь расчёсывала волосы гребнем, сидя на постели Венеры. Эмилия примостилась подле неё. Шаль она накинула прямо на голову и закуталась поплотнее, будто Матрёнушка из монастыря.

Додо, Евдокия Малавина, заняла кресло возле украшенной белыми плитками печи. Её длинное лицо выражало глубокое неодобрение.

– И зачем мы здесь собрались? Прилегли бы лучше после ужина, – проворчала она, расправляя юбку на коленях. – После такой дороги и трапезы с господами голова у меня решительно раскалывается, а вы ещё гадать надумали. И это перед днём ангела! Перед святым праздником! – она осуждающе поцокала языком. – Не к добру это, я вам скажу, mesdemoiselles. Только дурное наворожите.

– Ах, оставь, Додо! – воскликнула Марина Быстрова, присаживаясь в ноги Венериной кровати. Её зелёные глаза сверкали азартом. – Какая ты скучная! Это же романтично! Старый дом, непогода, тайные предсказания. Настоящий готический роман! Прямо как у мисс Брэддон![15]

– Брэддон – безбожница и сплетница, – категоричным тоном отрезала Додо, но её ханжеское ворчание никто слушать не пожелал.

Дверь в комнату приоткрылась с препротивным скрипом, который наверняка был слышен на весь дом. На пороге возникла Аглая, горничная Венеры. Она была немногим старше княжны. Не красавица, но с яркой, запоминающейся внешностью: тёмные, живые глаза, густые брови и тёмно-каштановые волосы, уложенные корзиночкой на затылке. Платье на ней было такое же, как у прочих служанок в доме – мышино-серое, с белым передником, но воротник у горла украшала маленькая брошь в виде пчелы с золотистыми цитринами и чёрными агатами. Подобную деталь вкупе с опрятностью Варя сочла приятным признаком отменного вкуса, который не могло скрыть даже самое скромное происхождение.

В руках Аглая несла небольшой мельхиоровый поднос, на котором лежали толстая восковая свеча, огарок чёрной свечи поменьше, коробок спичек и глубокая фаянсовая чаша с водой.

– Принесла, барышня, – с тихой улыбкой сказала она. – Всё точно, как вы просили.

– Спасибо, Аглаюшка, – просияла Венера, отпуская птичку. – Ну, давай же, проходи скорее! Дамы, а вы вставайте рядышком. Так, как наша Аглая гадает, никто больше не умеет. Мне пускай первой предскажет, а после, если пожелаете, и вам поворожит.

Горничная поставила поднос на маленький столик под торшером и приглушила электрический свет так, что в помещении стало почти темно. Тени сгустились, а все силуэты размылись.

Аглая села на табурет возле столика. Девушки обступили её тесным полукругом. Наденька Шагарова прижалась к старшей сестре так, словно ожидала увидеть призрака и боялась заранее. Эмилия тоже старалась держаться к Варе как можно ближе, даже за руку подругу схватила. Но самой Воронцовой страшно не было, её переполняло любопытство.

Горничная взялась за спички и обвела долгим взглядом девушек. В её взоре мелькнуло что-то вроде снисхождения.

– Только тихо, барышни. Духи писка и визга не любят.

Она чиркнула спичкой, распространив едкий запах жжёной серы, и зажгла свечу. Пламя колыхнулось, отбросило на стены гигантские пляшущие тени. Затем Аглая протянула руку к торшеру и выключила его вовсе.

Комната погрузилась в трепетный, подвижный мрак, где единственным источником света было жёлтое, неровное пламя.

За окном завыл ветер, ударив в стекло мокрым снегом. Старый дом отозвался глухими стонами: где-то скрипнула балка, зашелестел за стеной сквозняк, словно осторожное дыхание. Донёсся чей-то отдалённый старческий кашель.

Девушки поёжились, переглядываясь взволнованной, трепетной стайкой.

– Руки, – шёпотом скомандовала Аглая.

Смолянки, затаив дыхание, протянули ладони к огню, будто греясь у крошечного пламени.

Горничная взяла огарок чёрного воска и начала медленно вращать его над горящей свечой. Воск потемнел, стал маслянисто блестеть, поплыл, и с него на свечу упала первая горячая капля.

– Воск течёт, водица ждёт, судьба именинницы Анны своё берёт, – зашептала она монотонно, и её слова на миг потерялись в завывании ветра. – Не мне лепить, не мне судить, а что выйдет – так тому и быть.

Аглая повернула свечу, чуть наклонив её над плошкой, и расплавленный чёрный воск смешался с тающим белым. Он потёк и закапал в воду. Аглая замерла, и её лицо в колеблющемся, неровном свете стало непроницаемой маской древней сивиллы.

Фитиль вдруг громко зашипел, словно грозился вот-вот потухнуть. Все вздрогнули. Эмилия сдавленно вскрикнула и крепче ухватилась за руку Вари. Даже Додо перестала хмуриться и в изумлении вскинула брови.

Аглая растопила весь чёрный воск до крошки. Когда он перетёк в ледяную воду, она дала ему застыть, а потом вынула получившуюся фигуру. Восковая масса была причудливой, корявой, покрытой шипами и наплывами, в которых задержались капли воды. Горничная поднесла этот нелепый комок к свече, медленно поворачивая его на свету.

– Что ты видишь, Аглаюшка? – в вопросе Венеры отчётливо прозвучала неистребимая девичья вера в чудеса и сказки.

– Вижу, барышня… – Аглая прищурилась. – Падение. С высоты. Быстрое, неотвратимое. Звезда, что сорвалась с неба. Падающая звезда. Вот она.

Она показала девушкам острый, сломанный выступ. Все невольно потянулись посмотреть, даже головами соприкоснулись.

– А здесь птица. – Палец Аглаи указал на бесформенный комок с оттопыренными, как перья, краями. – Но мёртвая. Крыло надломлено и головка набок. Мёртвая птица – это верный знак предательства. От того, кого считаешь своим. Чей клюв тебя кормил, тот же и поранит.

Венера ахнула и невольно прижала ладони к груди.

– А над ними, – страшным шёпотом продолжала Аглая, которая поворачивала фигуру. – Тень. Большая, раскидистая. Она нависает над мёртвой птицей. Она всё покрывает. Это тень отца. Родительский гнёт. Злой рок, что идёт с твоей же кровью, барышня.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают угли в печи и деловито шебуршит в своей клетке канарейка. Даже ветер на мгновение словно утих, прислушиваясь к словам гадалки.

– И дальше… конец, – почти удивлённо завершила Аглая, показывая на массивное, бесформенное основание фигуры. – Покой. Тишина. Могила.

С глухим всплеском она уронила восковую отливку обратно в чашу.

Напряжённое, испуганное молчание длилось несколько томительных секунд. Его прервала Марина, усмехнувшись со смесью разочарования и нервозности:

– Фу, Аглая! Какое мрачное предсказание! Гадалка из тебя, надо сказать, никудышная! Надо было любовь нагадать да пятерых детей! Или хотя бы богатого жениха из Петербурга! А ты – падение, предательство, могила… Прямо поминки, а не именины!

Она протянула руку и включила торшер на всю яркость.

Несколько девушек сдавленно засмеялись в попытке сбросить напряжение. Аглая же спокойно вытерла руки о передник и посмотрела на них без смущения или злорадства.

– Для настоящей любви, барышни, – сказала она со странной, глубокой уверенностью, – предсказания не нужны. Она и сквозь каменные стены пробьётся, и через сотни вёрст дорогу отыщет. Никакие преграды для неё не страшны. Уж я-то знаю.

В этих словах прозвучала такая личная, выстраданная убеждённость, что Варя взглянула на горничную с новым интересом.

– Ну, всё, наигрались, и будет. Ступайте лучше вниз, барышни, пока ваша старшая вас не хватилась. – Аглая задула свечу, и от фитиля потянулся горьковатый сизый дымок. – Наверняка там уже и чай накрыли. А что до слов моих, верить или нет, дело ваше.

Последнее горничная произнесла так, будто разобиделась на невежественное неверие столичных девиц. Она собрала свой поднос и направилась к двери. Та открылась с новым громким, стонущим скрипом, а затем также медленно и скрипуче закрылась за ней. Будто у этих петель был собственный голос.

Магия рассеялась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари и необъяснимое чувство тревоги.

– Ну и гадание! – выдохнула София. – Теперь до утра не усну. Всякая жуть наверняка будет мерещиться.

– Я же говорила, – мрачно констатировала Додо. – Не к добру. Напугали сами себя. Вот вам идиллия и романтика. И завтра после бала гадать не вздумайте! Хватит с нас.

Девушки, ещё взволнованные, принялись приводить себя в порядок, чтобы сойти вниз к чаю. Венера подошла к клетке.

– Хоть ты-то меня не предашь, моя Бижу? – ласково и чуть растерянно проворковала она.

Варя с Эмилией последними вышли в сумрачный, прохладный коридор. За дверью гулял лёгкий сквозняк, на который старый дом отвечал целым хором скрипов и шорохов.

– J'ai peur[16], – прошептала Эмилия, цепляясь за Варину руку.

– Пустое, – невозмутимо ответила Воронцова.

Они дождались Венеру и втроём нагнали остальных уже на лестнице.

Варя не верила в гадания. Однако она верила в театр. А этот ритуал был слишком уж драматичным. Слишком точным в своей мрачности. Словно милой на вид Аглае вдруг захотелось нарочно напугать Венеру накануне её же праздника.

Воронцова подумала, что обязательно найдёт предлог, чтобы поговорить с горничной об этом.