Пятничный вечер в Озёрках полнился томительным, тревожным ожиданием. Предвкушением праздника для одних, хлопотами для других и неуютным предчувствием для самой Вари. Она старалась держаться в обществе подруг непринуждённо, но мыслями беспрестанно возвращалась к заданию Её Императорского Величества. Страшно было подвести и не оправдать ожиданий. Ещё страшнее – не знать, с чего начинать, если князь Голицын не пожелает обсуждать при девицах коммерцию, не говоря уже о делах сомнительных и не совсем законных.

Оттого руки у Воронцовой были холодны, а время, казалось, тянулось бесконечно долго.

Сумрак, наступивший сразу после короткого дня, окутал усадьбу. Зажгли электричество. В парадных залах навязчиво пахло воском и лавандовым полиролем. Но всё побеждал соблазнительный аромат жареной дичи и сдобных пирогов – обещание хлебосольного ужина в честь приезда любимой дочери и дорогих гостей.

Суета перетекала из коридоров в гостиные. В бальной зале, где завтра предстояло кружиться парам, сейчас с тихим скрипом передвигали мебель и расставляли вазоны для живых цветов, которые должны были привезти из столицы поутру. В малой столовой же накрывали на стол. Там звенела посуда и звучал ворчливый голос князя Дашкова, который о чём-то спорил с экономкой.

А у конюшен, освещённых редкими коптящими фонарями, кипела своя, невидимая для господ, работа. Форейторы и конюхи, кутаясь в короткие тулупы, принимали запоздалые экипажи, распрягали и отводили вспотевших лошадей в стойла. Хлопот у них в эти дни было больше всех. Праздник в барском доме всегда оборачивался для дворни лихорадочной гонкой. Заправлял там старый конюх Фёдор. Про него Венера говорила с особой теплотой, как о человеке, который покрывал любые её детские шалости. Варя заметила старика лишь мельком, когда они только приехали. Ей он показался молчаливым и усталым слугой, всецело преданным своему князю.

В столовой, куда спустя час Анфиса проводила смолянок и Марью Андреевну, уже собралось небольшое общество.

Сама комната, в отличие от помпезной гостиной, дышала сдержанной солидностью. Стены, обитые шёлковыми обоями с малиновыми пионами, будто впитывали свет массивных серебряных канделябров. Чернильный мрак за высокими окнами в обрамлении бархатных штор цвета спелой сливы делал помещение ещё более уютным.

Погода там испортилась окончательно. Мокрый снег зачастил так, что не видно было ни зги. Повезло тем гостям, кто уже успел доехать.

Но ненастье снаружи занимало людей меньше, чем длинный стол, покрытый ослепительно-белой скатертью с кружевными рюшами, на котором будто плыл восхитительный французский сервиз, серебряные приборы и изумительной красоты блюда из хрусталя в форме рыб, где уже дожидались своего часа закуски.

Смолянки выделялись на общем фоне скромным, почти монашеским обликом. Ирецкая, чей чуткий педагогический слух, казалось, улавливал даже биение непослушных сердец, строжайше запретила в этот вечер какие-либо вольности. Она не уставала повторять, что их честь – это честь всего института. Поэтому вместо нарядных туалетов девушки надели лучшие, но строго регламентированные платья коричневого или тёмно-зелёного цвета. Волосы были убраны в гладкие, тугие косы. Ни единого выбившегося локона Марья Андреевна не пропустила и самолично переплела Наденьку Шагарову. В процессе Надя захныкала и сказала, что любимая классная дама натянула ей кожу так, что она не может теперь закрыть глаза. Другие девушки только посмеялись, но рисковать неопрятным видом не стали. Поблажку на лёгкие причёски и ленты Ирецкая обещала дать только завтра, на балу. До той поры они должны были оставаться безупречными ангелами на фоне праздничной жизни, образчиком строгого воспитания и добродетели Смольного института.

Единственным живым цветком в этом суровом букете оказалась Венера Михайловна. Домашняя и счастливая, она не была связана институтскими правилами и по дозволению Ирецкой сменила форму на платье из голубого шёлка, отчего казалась восхитительной и нежной, точно сошедшей с портрета итальянского живописца. Венера стояла рядом с отцом, принимая комплименты, и София Заревич, чьи пальцы судорожно сплелись на уровне живота, не могла оторвать от неё взгляда, в котором безошибочно угадывалась бестолковая девичья зависть.

Рядом с дочерью князь Голицын казался помолодевшим. Он разрумянился от предвкушения торжества и даже свой старомодный сюртук сменил на современный английский вестон благородного тёмно-синего цвета. Но Варе почудилось, что далеко не все разделяли это настроение. Она как бы невзначай искала глазами подозрительных личностей, как велел ей Шаврин.

У высокого камина из кремового мрамора с серыми прожилками, будто специально выбрав лучшую позицию для обозрения, расположился князь Сергей Владимирович Дашков. Он опирался на свою трость с серебряным набалдашником, и его острый, недобрый взгляд скользил по собравшимся, словно оценивая аукционный товар. Когда этот взгляд остановился на Воронцовой, та ощутила неприятный холодок. Он задержался на её пепельно-рыжих волосах, затем на лице, и в уголках его тонких губ дрогнуло что-то похожее на презрительную усмешку.

– И куда только смотрят в Мариинском ведомстве, – донёсся до Вари его язвительный шёпот, обращённый к мадам Делакроа. Та, в своём вечном лиловом платье, подобострастно наклонила голову. – Девушкам бы скромность и благочестие вдалбливать, а их, как цыганский табор, по чужим домам возят. Им бы за пяльцы, а не на именины с пустыми-то головушками.

Мадам Ирэн подалась к нему и что-то сладко прошептала в ответ, поправляя кружевную шаль на плечах. Варя отвернулась, делая вид, что рассматривает убранства зала.

Появление новых гостей привлекло общее внимание. В дверях возникла мощная, подтянутая фигура в парадном мундире с множеством наград на груди.

– Бражников! Добрался! – громогласно воскликнул князь Голицын, расходясь в улыбке. – Я уж думал, завяз в московской грязи по уши!

– Меня-то, Миша, грязь не удержит! – прогремел в ответ мужчина.

Венера же скользнула к подругам и торопливо зашептала:

– Полковник Арсений Павлович Бражников, папенькин друг детства. Мой крёстный. Я его до жути боюсь.

Бражников вошёл в зал такой чёткой, рубящей походкой, будто всё ещё был в армии и принимал на себя командование батальоном. Лицо его, обветренное, с седыми, похожими на щётку усами, было оживлённым, а серые глаза под густыми бровями блестели задором. Он крепко обнял хозяина и так звонко хлопнул того по спине, что Варя вздрогнула.

Внимание полковника переключилось на смолянок, и его громоподобный голос внезапно смягчился, обретя оттенок растроганной, почти стариковской нежности:

– А это что за дивное видение? Неужто моя крестница Венера Михайловна? Да вымахала, ей-богу! Из бутона в розу расцвела!

Венера побледнела, затем покраснела до кончиков ушей и исполнила идеальный реверанс.

– Здравствуйте, Арсений Павлович…

– Здравствуйте-здравствуйте, – перебил Бражников, с какой-то трогательной неловкостью взяв её тонкие пальчики в свою огромную ладонь. Он склонился, и его седые усы защекотали ей кожу, когда он с церемонной, рыцарской галантностью поцеловал княжне руку. – Ишь ты… Совсем барышня. Последний раз на руках носил, а теперь ручку целую. Время-то как летит, а? – Он выпрямился, всё ещё не отпуская её, и его пронзительный взгляд обвёл остальных девушек. – И подружек привезла! Красота, да и только. Миша, – он обернулся к князю, – гостей-то представлять надо!

Венера, наконец высвободив руку, отступила на шаг назад, к Варе, и Воронцова почувствовала, как та слегка дрожит.

Бражников вмиг сделался центром всеобщего внимания. Он знакомился с гостями Михаила Александровича так, будто и вправду был членом почтенного семейства Голицыных. Дашков же, который, очевидно, не переваривал всё и вся, с выражением горькой желчи на лице отошёл подальше к окну в надежде, что полковник его не заметит вовсе, увлечённый новыми людьми.

Вслед за шумным Бражниковым в гостиной объявились ещё двое приглашённых. Первый – пожилой, болезненного вида господин в строгом чёрном сюртуке, с бледным аскетичным лицом и умными водянистыми глазами. Его лысая блестящая макушка отражала электрический свет. Редкий пушок седых волос сохранился лишь ниже затылка, но и то поредел так, что напоминал белый одуванчик. Ни усов, ни бороды, ни бакенбардов он не носил. Зато на его лице красовались толстые очки в золочёной оправе, которые делали его похожим на сказочного крота, подслеповатого и жутко богатого.

Его почтительно поддерживал под локоть мужчина лет тридцати на вид. Русоволосый и наряженный в дорогой тёмно-серый английский костюм-тройку, он создавал смутное впечатление не просто аристократа или служащего. Воронцова не сразу поняла, отчего у неё возникло смутное ощущение, будто этого человека она прежде где-то встречала. Но его спокойный, даже равнодушный взгляд на мгновение встретился с Вариным и скользнул по её лицу без малейшего признака узнавания.

– А, Давид Леонидович! Алексей Константинович! – Князь Голицын переключил своё внимание на новоприбывших, и в его голосе зазвучали нотки особого почтения. – Добро пожаловать! Присядьте скорее, любезный Давид Леонидович!

Засуетились лакеи, чтобы усадить старика в кресло поближе к камину. Все мужчины, включая Бражникова, потянулись к нему для приветствия.

Смолянки же столпились ближе к Венере, образовав собственную тесную компанию.

– Тайный советник Давид Леонидович Гаркевич, – зашептала княжна. – Он папенькин друг и наставник. Господи, старенький совсем. Я его помню другим.

– А с ним кто? – чуть слышно спросила Варя, наблюдая, как второй мужчина помогает Гаркевичу устроиться в кресле.

– Aucune idée[12], – едва шевельнув губами, ответила Венера.

– Это же Эскис, – оживившись, встряла в разговор Марина Быстрова. – Бывший жених нашей покойной Танюши, Царствие ей Небесное, – она незаметно перекрестилась. – Он пару раз на балах в Смольном объявлялся и ещё в родительские дни приезжал. Он врач, своя практика в Петербурге. Очень богатый, говорят. А среди его пациентов есть люди ещё богаче. Наверное, Гаркевич один из них.

– Интересно, он ещё в трауре? – тихонько спросила Заревич, прикрыв губы ладошкой.

Их перешёптывания не остались незамеченными. Ирецкая грозно глянула на воспитанниц и встала ближе к ним, чтобы предотвратить новую болтовню. Князь как раз подозвал дочь, поздороваться с почётным гостем и его спутником.

Воронцовой вспомнились слова Шаврина о его надёжном человеке на празднике. Иван Васильевич как раз упомянул некоего врача Алексея Константиновича Эскиса, который мог бы помочь ей в случае необходимости. Но это имя было знакомо ей и раньше. Эскис действительно собирался жениться на их однокласснице Татьяне, которая преставилась в начале минувшего лета. Варя видела его в институте среди прочих гостей. Однако она никогда не интересовалась ни им самим, ни его делами в городе, а с покойной Танюшей не дружила близко, поскольку у той была своя компания.

Их было четверо – все они считались лучшими ученицами Смольного и следующими кандидатками на получение золотого шифра – высшей учебной награды с бриллиантовым вензелем Екатерины II. Но судьба распорядилась безжалостно. Троих девушек, включая Таню, не стало, а четвёртую, Елизавету Бельскую, отец забрал из института. По официальной версии она перевелась учиться в другое место, но ходили слухи, что Лизу поместили в лечебницу для душевнобольных, потому что бедняжка не вынесла потери подруг. То была глубокая трагедия, которую в Смольном предпочли поскорее забыть и не вспоминать никогда.

Общество собралось. Хозяин пригласил всех отужинать.

Стол в малой столовой действительно накрыли хлебосольный и пышный: слуги внесли тяжёлые серебряные блюда с окороками и студнем, фарфоровые супницы, дымящиеся пироги с грибами и рыбой. Эта обильная демонстрация традиционного русского гостеприимства и состоятельности, казалось, была лишь тонким намёком на предстоящий завтра праздник.

Варя, сидя между Эмилией и Софией, старалась изо всех сил впитывать всё, что видела и слышала.

Во главе стола, разумеется, восседал сам князь Голицын. Почётное место справа от него заняла Венера, слева – пожилой тайный советник Гаркевич. Полковник Бражников уселся напротив хозяина и сразу принялся за еду с искренним аппетитом.

– Вот это понимаю – уха! Настоящая, на тройном бульоне! Не то что ваш петербургский супчик из ничего!

Князь Дашков сел ближе к середине стола, будто нарочно дистанцируясь от обоих закадычных друзей. Он ковырялся вилкой в тарелке, то изредка бросая колкие реплики насчёт слишком солёной икры, то сетуя, что «нынешний ростбиф и в подмётки не годится прежнему».

Мадам Делакроа, сидевшая возле Венеры, будто в пику ему сыпала комплиментами каждому блюду на странной смеси французского с нижегородским, что заставляло полковника улыбаться в усы, а Дашкова – кисло морщиться.

Алексей Эскис занимал место рядом со своим подопечным. Сам он почти не ел. Всё больше внимательно следил за тем, чтобы у Гаркевича всё было под рукой, и лишь изредка вполголоса отвечал на его тихие вопросы. Врач показался Воронцовой серой тенью, идеальным сопровождающим на службе, но никак не породистым дворянином с капризными замашками.

Ей повезло. Именно за этим столом, под аккомпанемент звона ложек и тихого переливания бесед, Варя и услышала смутный намёк на то, зачем приехала.

Разговор зашёл о хозяйстве, когда полковник Бражников внезапно спросил:

– А ты слышал, Миша, какие байки о тебе в Москве гуляют? Будто ты в эти самые новомодные акционерные общества вложился? Смело! Я бы не рискнул. Нынче каждый купец – Наполеон, каждое дело – коварная афера. Ты уж смотри, не прогори, как в том году Симонов с лесными откупами.

За столом на миг повисла тишина. Даже Дашков перестал ковырять вилкой. Князь Голицын сглотнул, и его лицо побагровело.

– Вздор, Арсений Павлович, вздор! – басовито усмехнулся он. – Кто же, позволь спросить, тебе такие сплетни носит? Сам знаешь, я человек неазартный. Пустяковые вложения, диверсификация капитала – вот и всё, что я могу себе позволить. Ничего авантюрного. Да и дела со мной ведут всё солидные люди, проверенные. – Он бросил быстрый, нервный взгляд на тайного советника, но тот лишь медленно жевал кусочек хлеба, уставившись в тарелку.

– Солидные? – вдруг встрял Дашков. – А, по-моему, нынче солидность – самая ходкая разменная монета. Её и подделать-то недолго. Особенно когда очень хочется верить в золотые горы.

Полковник нахмурился, не поняв намёка, однако уловил повисшую промеж родственниками напряжённость. Его взгляд метнулся с Михаила Александровича на его шурина.

– Да брось ты, Сергей, – снова загремел Бражников, пытаясь разрядить обстановку. – У Миши нюх как у моих гончих! Не подведёт! Лучше поведайте мне, Давид Леонидович, к чему вам, больному, вздумалось в такую даль тащиться? – последний вопрос был адресован Гаркевичу. – Вот уж где риск и авантюра – по нашим дорогам в непогоду разъезжать.

Тайный советник медленно поднял на него влажные глаза.

– Воздух, полковник, – тихо, но чётко произнёс он без ожидаемой старческой дрожи в голосе. – Мне прописали воздух. А доктор Эскис любезно согласился меня сопровождать. Здесь, у Михаила Александровича, воздух спокойный и благодатный.

Эскис медленно кивнул, подтверждая его слова. Облик тихого, преданного лекаря давался ему настолько безукоризненно, что Варвара невольно прищурилась, чтобы отыскать в его поведении хоть один изъян. Хотя бы нечто подозрительное или выдающее волнение. Но ничего такого не заметила.

Разговор с обсуждения живописных красот Озёрок свернул на охоту, дурную погоду и воспоминания молодости. Но нужные зёрна были брошены. Варя запомнила всё: нервную реакцию князя на вопрос Бражникова, ядовитый комментарий Дашкова и даже то, как Голицын посматривал на Гаркевича – не как на уважаемого гостя, а как на судью или кредитора, которого вынужден терпеть на семейном торжестве.

Кроме того, она украдкой наблюдала за Эскисом. Он ни разу не взглянул на неё снова, полностью погрузившись в заботу о своём пациенте. Вероятно, Шаврину так и не удалось поговорить с Алексеем Константиновичем и предупредить его о присутствии Воронцовой.

Ужин подошёл к концу. Гости переместились в гостиную, где были поданы кофе, ликёры и поставлены карточные столы. Девушкам же предложили пойти к себе и немного отдохнуть, а через пару часов вновь спуститься на позднее чаепитие перед сном.

Полковник Бражников уже уговаривал князя и Дашкова составить партию в винт под сигару и рюмку коньяку. Князь Голицын, проходя мимо Вари, на мгновение замер, потому как услышал внезапный вопрос Бражникова о марке его любимых сигар. Отвечая, Михаил Александрович, почти машинально похлопал себя по боковому карману сюртука. Жест показался Воронцовой крайне примечательным, как движение человека, который привык проверять, на месте ли нечто важное.

Варя присмотрелась. Карман выглядел плоским, в нём не угадывалось ничего объёмного. Но это движение было слишком знакомым, похожим на жест человека, который постоянно носит с собой что-то небольшое и ценное: ключ, маленькую записную книжку или портсигар. Последнее в разговоре о сигарах было бы наиболее логичным.

Эта назойливая мысль вызвала у Воронцовой внезапное воспоминание о её собственном отце, который всегда носил с собой красивый блокнот в крокодиловой обложке. В нём были лишь служебные номера телефонов, адреса и важные напоминания, но Варя отлично знала, что даже самые порядочные люди редко доверяли секретарям и бухгалтерам все свои секреты. Важные цифры, имена и точные суммы они хранили при себе. Но не на ужине же, в отличие от портсигара, который взять с собой как раз было бы логично. Значит, это вовсе не портсигар, раз князь где-то оставил сей важный предмет перед тем, как спуститься к гостям. В другом сюртуке? Или, быть может, в рабочем кабинете?

Если это так, в гипотетической записной книжке может обнаружиться вся важная информация, о которой просил Шаврин. Подобный источник был бы куда надёжнее сплетен и случайных подозрений. Вопрос в том, существует ли таковая книжка вообще…

Ирецкая тем временем немного пообщалась с хозяйкой, коей де-факто выступала мадам Делакроа, а затем дала знак воспитанницам, что им пора удалиться.

Именно в этот момент князь Михаил Александрович обернулся к ней. Его лицо, ещё минуту назад озабоченное, осветила самая радушная улыбка.

– Дорогая Марья Андреевна, – начал он, и его бархатный бас зазвучал особенно почтительно. – Не откажите, пожалуйста, в небольшой любезности, задержитесь с нами. Я так редко имею счастье беседовать с наставницами и учителями моей Венеры. Чрезвычайно хотелось бы услышать ваше компетентное мнение о её успехах в институте. Отцовское сердце, знаете ли, жаждет не только гордиться, но и быть в курсе.

Марья Андреевна заметно приосанилась с каким-то особенным внутренним достоинством. Её оливковые глаза, обычно такие строгие, смягчились. Скольким родителям она говорила об их чадах сухим языком отчётов и рекомендаций! И сколь редко с ней общались как с равной. Даже больше: как с тем архитектором, что лепит характер и ум будущей светской женщины.

– Вы очень любезны, князь, – сдержанно ответила она. – Конечно, с величайшим удовольствием. Успехи Венеры Михайловны действительно могут служить примером для её сверстниц.

Венера слегка покраснела от смущения и потупилась.

– А девушки могут пока провести досуг в своих комнатах до вечернего чаю, – ласково распорядился Голицын, который прекрасно понимал, что по отдельности сидеть они уж точно не станут.

Смолянки присели в грациозных реверансах и удалились из гостиной парами, как привыкли ходить в институте.

Но едва они поднялись на второй этаж, Венера с облегчением произнесла:

– Ну, теперь мы свободны как птицы! Пока папенька будет слушать славословия, мы можем пойти ко мне, и пусть Аглая нам погадает. Она мне в каждый приезд гадает, у нас уже своя традиция. Согласны? Я тотчас за ней пошлю!

Предложение повисло в воздухе, сладкое и запретное. Даже Додо не пробормотала ничего про усталость, а лишь многозначительно поджала губы. Ирецкая была занята. Старшие гости погрузились в свои разговоры. Вечер пятницы сулил не только барские беседы, но и встречу тайного девичьего общества. Это было куда увлекательнее любых застолий.

По пути к комнате Венеры Эмилия, которая шла с Варей под ручку в конце общей вереницы, весело зашептала:

– Ну что? Как тебе ужин? Не правда ли, полковник – колоритная личность? А князь Дашков… такой неприятный. Венера сказала, завтра прибудут ещё гости. Кто-то из соседей и ещё из столичной молодёжи. Князь хочет, чтобы эти именины ей запомнились и принесли радость.

– Колоритный, – запоздало согласилась Варя.

– Варенька, ты меня вообще слушаешь? – Эмилия легонько ущипнула её за руку. – Проснись, мой свет. Право же, спать ещё совсем рано!

– Pardon[13], – Воронцова рассеянно улыбнулась подруге. – Полагаю, я просто утомилась.

Они миновали большое окно в эркере. Снаружи валил крупный мокрый снег, такой плотный, что Варя едва различила размытые пятна мигающих фонарей возле конюшни.

Мысль о возможной записной книжке не давала ей покоя. Ни от кого она не получала поручений рыться в вещах князя. Это было опасно делать самостоятельно.

Новое горькое воспоминание затмило собой все прочие мысли. То был образ юноши, который с месяц назад во время другого не менее опасного дела спас её, рискнув собой. Что с ним стало, Варя до сих пор не знала. Даже не была уверена, выжил ли он. Но уж если кто и мог бы справиться с такой задачей, как поиск тайников в княжеском доме, то только он. Яков Апраксин. Её милый, добрый друг, которого ей до слёз не хватало.

Воронцова спросила себя, что бы сделал Яков на её месте? Ответ был очевиден: первым делом он бы без страха проверил кабинет Голицына.