В комнату вошли трое. Появление пристава Шаврина и двух урядников в длинных серо-зелёных шинелях выглядело закономерным завершением этой трагедии. Они не стали снимать верхнюю одежду – грубость, немыслимая ещё вчера, но сегодня казавшаяся зловеще уместной. Ведь они пришли не в гости. Целью полиции был убийца, пусть и непреднамеренно совершивший своё преступление. Их тяжёлые сапоги оставляли на ворсе персидского ковра влажные тёмные следы.

Сухощавый Иван Васильевич Шаврин в шинели с бархатным воротником, приподнятым против сырости, остановился посреди комнаты. Его умные глаза скользнули по собравшимся, задержались на секунду на бледном лице князя, на отвернувшейся Венере, на фигуре Жоржа, зажатого в руках конюхов. Затем он щёлкнул каблуками, отдавая честь, и направился к хозяину дома. Поклон его был вежливым, но лишённым подобострастия.

– Князь Михаил Александрович, – чётким, ровным тоном поприветствовал он. – Надворный советник, следственный пристав Шаврин. По полученном сообщении прибыл.

Князь Голицын медленно поднял голову, будто каждое движение причиняло ему физическую боль. Он с трудом сфокусировал помутневший взгляд на приставе. Лицо его казалось землистым, как у тяжелобольного, глаза запали, окружённые синевой. Он не смотрел на сына. Казалось, с того момента, как он отвернулся, Жорж перестал для него существовать.

– Да, – хрипло выдохнул князь. – Признаю, в моём доме случилось преступление. Дело вам передаю. Поступок его… беззаконен.

Больше он не сказал ни слова. Просто снова уставился в потухший камин, словно ища в пепле последнего утешения, которого уже не могло случиться.

Шаврин коротко кивнул, не выражая ни сочувствия, ни осуждения. Его дело – факты. Он жестом подозвал урядников. Те подошли к Жоржу. Молодые, грубоватые руки в шерстяных перчатках сменили мозолистые ладони конюхов. Процедура была отточенной, лишённой всякой театральности: «Именем закона… препровождается…» Железный браслет с глухим, окончательным щелчком защёлкнулся на запястье.

И вот тут, в последний миг, когда его уже развернули к выходу, Жорж дёрнулся. Он рванул головой, его взгляд, дикий, умоляющий, метнулся по комнате и остановился на сестре.

– Венера, я не хотел, – сорвалось с его губ. Хриплый стон был полон отчаяния и последней безумной мольбы. Он ничего не добавил. Не попросил прощения. Вероятно, понимал, что это ничего уже не изменит.

Венера Михайловна сидела с прямой спиной рядом с Эмилией. Она не вздрогнула, не обернулась. Только пальцы, вцепившиеся в носовой платок на коленях, побелели от напряжения. Её молчание казалось страшнее любых проклятий и обвинений.

Надежда в глазах Жоржа погасла, сменившись полным опустошением. Плечи его бессильно поникли. Он позволил урядникам вывести себя, не оказывая ни малейшего сопротивления.

Яков, отошедший в сторону бдительной и молчаливой тенью, встретился взглядом с Шавриным. Апраксин отвернулся и бесшумно вышел вслед за конюхами, Фёдором, полицейскими и их добычей, его поношенный сюртук мелькнул в дверном проёме и растворился в полумраке коридора.

Венера Михайловна медленно, словно через силу, поднялась с дивана. Она сделала шаг, другой, и её тело слегка качнулось. Эмилия тут же оказалась рядом, подхватив подругу под локоть с трогательной, ненавязчивой заботой.

Опираясь на неё, Венера подошла к Варе. Когда княжна заговорила, её голос был тихим, чуть сиплым, но удивительно твёрдым, без тени прежней девической трепетности.

– Merci[35], – прошептала она по-французски. – C'était horrible… mais merci[36].

Варя кивнула, не находя слов. Что уместно было ответить в такой момент, когда она раскрыла убийство её подруги, которое совершил её же любимый брат? Воронцова протянула руку и лишь слегка сжала холодные пальцы Венеры.

– Je ne peux pas rester ici[37], – продолжила княжна, и её взгляд скользнул по знакомой обстановке гостиной – по величественным портретам в помпезных рамах, по любимому дивану, камину, у которого они когда-то наверняка грелись с братом в детстве. – Chaque coin me rappelle tout cela. Je veux retourner au Smolny. Avec vous. Tout de suite[38].

Варя перевела взгляд на Ирецкую, которая наблюдала за ними. Черты её лица снова стали строгими и непроницаемыми, лишь лёгкая дрожь в тонких пальцах выдавала пережитый шок.

– Это самое разумное, – тихо сказала Варя, обращаясь к классной даме. – Марья Андреевна, вы не против?

Она приготовилась к возражениям и напоминаниям о приличиях. Но Ирецкая после недолгой, тягостной паузы, собравшись с духом, обратилась не к ней, а к хозяину дома:

– Михаил Александрович, вы не будете возражать, если Венера Михайловна возвратится с нами в институт, как и планировалось ранее? В сложившихся обстоятельствах, я полагаю, ей будет спокойнее среди подруг.

Князь Голицын медленно кивнул, словно с большим трудом понимая смысл сказанного. Он ответил сухо, почти не размыкая губ:

– Да. Пусть едет. Ей… ей здесь сейчас делать нечего. А мне… нужно время. Чтобы всё это…

Он не договорил, махнув рукой в ту сторону, где только что стоял его сын.

– Благодарю, – сказала Ирецкая, и её голос, привычно властный, вернул в комнату ощущение хоть какого-то порядка. – Отправляйтесь укладывать вещи. Экипажи должны быть готовы к отъезду. Уедем сразу, как позволит полиция. Никаких проволочек.

Следственный пристав Шаврин, всё это время стоявший в почтительном ожидании, сделал шаг вперёд.

– Совершенно разумно, ваше сиятельство. Для молодой барышни – тягостная картина. – Он слегка склонил голову. – А нам, к сожалению, предстоит потревожить вас и остальных свидетелей для дачи первоначальных показаний. И госпожу Воронцову я попрошу первой пройти со мной для краткой беседы. Чем скорее, тем лучше для дела. Где мы можем поговорить?

– Ступайте в мой кабинет. Там вас не потревожат, – равнодушно произнёс князь. – Я подойду, когда скажете. Мне утаивать нечего.

– Пожалуйте, госпожа Воронцова, – кивнул Шаврин, пропуская её вперёд.

Последним, что Варя увидела, был характерный спектакль рассыпающихся и собирающихся заново союзов.

Мадам Делакроа, бледная от гнева, а не страха, уже семенила в своём модном платье к выходу из гостиной.

– Je donnerai mes témoignages à ces messieurs de la police, bien sûr! Mais ensuite…[39] – пылко выпалила она на родном языке, – ensuite je quitterai cet antre de malheur et de bassesse! On ne me reverra plus ici, je vous le jure sur ma réputation![40]

В её интонации слышалось не столько сочувствие, сколько оскорблённая невинность человека, едва не запачкавшегося в чужом скандале. Её фигура, прямая и жёсткая, быстро скрылась за дверью, вероятно, спеша упаковать чемоданы до прихода полиции к ней в комнату.

Князь Дашков, напротив, не двигался с места. Он встал возле Голицына как громоотвод. Его лицо было сурово, но более не злорадно. Дашков медленно покачал головой, глядя на дверь, куда только что увели племянника.

– Вот до чего доводит распущенность и забвение долга, – пробурчал он, обращаясь, кажется, к самому себе, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Сестра моя, покойная Анна, в гробу бы перевернулась. Но что поделать. Остаётся только пережить и этот удар. Господь даёт каждому человеку крест по его силам, сколько тот нести сможет. Не больше и не меньше.

Полковник Бражников не произносил громких речей. Он положил свою широкую, тяжёлую ладонь на бессильно опущенное плечо князя.

– Я остаюсь, Миша, – отчеканил Арсений Павлович, глядя поверх головы старого друга куда-то в пустоту. – Задержусь, сколько потребуется. Не одному же тебе тут разбираться со всем.

Граф Борис Иванович Обухов встал последним. Он подошёл к князю, и его добродушное лицо было полно искреннего огорчения. Он не стал касаться Голицына, лишь слегка склонил голову.

– Михаил Александрович, приношу глубочайшие соболезнования. Тяжелейшее испытание. – Он с достоинством поклонился. – Мы с сыном не будем вас более беспокоить. Но будьте уверены, мой друг, что вы всегда можете ко мне обратиться. Буду рад помочь. Дай бог вам сил.

Он обменялся с полковником Бражниковым понимающими взглядами, кивнул князю Дашкову и, взяв под руку уже ожидающего у двери Германа, вышел.

Молодой граф на пороге обернулся. Его взгляд нашёл Варю. Он ничего не сказал, лишь на мгновение встретился с ней глазами, и в этом взгляде было всё: и восхищение, и тревога, и обещание «До встречи в Петербурге». Затем Обуховы скрылись за дверью, и Воронцова, вслед за Шавриным, направилась в кабинет князя – на собственную, тихую и куда более опасную часть объяснений с законом.

Кабинет Голицына в дневном свете показался Воронцовой несколько иным, менее таинственным и более понятным.

Шаврин снял шинель и повесил её на спинку стула. Он предложил Варе присесть, но сам остался стоять у окна, наблюдая, как во дворе суетились люди вокруг полицейской повозки, в которую только что усадили Жоржа.

Первая их беседа была кратка. Иван Васильевич задал несколько уточняющих вопросов: что и когда она видела, слышала, какие догадки строила, где и какие улики нашла, при каких обстоятельствах действовала. Варя отвечала чётко, опуская лишь то, что касалось её личных чувств. Вопреки ожиданиям, пристав не пытался отругать Воронцову за вмешательство, о котором её не просили. Он записывал всё в толстую, потрёпанную книжку, изредка кивая. Через двадцать минут извинился и вышел, оставив её одну в кабинете под присмотром урядника у двери.

Ожидание заняло ещё почти час. За это время Варя слышала, как мимо кабинета сновали люди и звучали приглушённые голоса, а потом наступила относительная тишина. Шаврин вернулся. Он выглядел ещё более сосредоточенным.

Пристав сел за княжеский стол, жестом пригласил Варю устроиться в кресле напротив и снова углубился в записи.

– Итак, Варвара Николаевна. Теперь мы можем поговорить подробнее.

Воронцова так и не села, предпочитая стоять из-за мучившего её напряжения. Её взгляд упал на разложенные на столе улики: золочёную пуговицу, обрывок письма, пустой флакон.

– Нашли Анфису? – в нетерпении спросила Варя, нарушая молчание.

Шаврин не отрывался от записей, лишь бровь его дёрнулась.

– Задержали в её комнате. Собирала вещи в спешке. Будет давать показания как соучастница в укрывательстве и пособничестве, – отчеканил он, водя пальцем по строчкам. – Любила барчука как родного с пелёнок. Оправдывает до последнего, говорит, он просто заблудшая душа и одинокий мальчик. Многие из дворни знали о его возвращении. Помогали по-тихому, загримировали, как сумели, еду и угол нашли в самой неприметной части дома. Фёдор, старый кучер, – Шаврин принялся листать заметки, пока не отыскал нужную, – тот не одобрял. Молчал, но не участвовал. А после смерти горничной Аглаи, как сам говорит, «совесть заела». Пытался вразумить Георгия Михайловича, уговаривал пойти к отцу, покаяться.

– Кажется, я видела в окно обрывок их разговора у конюшни в субботу, – Варя задумчиво кивнула, прохаживаясь перед столом. – Фёдор будто что-то доказывал, а Жорж, то есть Георгий Михайлович, которого я поначалу за конюха приняла, отмахивался только.

Теперь картина обрела жуткий смысл.

– Полагаю, свидетельств и улик против Георгия Михайловича достаточно, – заметила она, глядя на собранные на столе доказательства. – Особенно с его сегодняшними признаниями при свидетелях. Судья поверит?

– Без сомнения, – коротко согласился Шаврин, снова что-то записывая.

Варя сделала паузу, собираясь с духом для главного. Она оглянулась на закрытую дверь, а затем подошла к столу вплотную, наклонилась вперёд к приставу и понизила голос почти до шёпота:

– Есть ещё кое-что, Иван Васильевич. Записная книжка молодого Голицына, которая каким-то образом попала в руки его отца. Я её нашла. Там свидетельства финансовых махинаций. Тех самых, о которых мы с вами говорили. Там всё: имена, фамилии, даты, счета в банках… И ключевое лицо вовсе не Михаил Александрович, а именно Георгий Михайлович. Это он – тот самый Голицын, чья громкая фамилия звучала для несчастных вкладчиков первой гарантией. Князь о делах сына узнал и отправил его учиться за границу. Видимо, хотел это дело замять. Однако записную книжку сына не уничтожил. Может, боялся чего-то. Или думал, что она ему гарантирует некую безопасность в случае чего. Не знаю, – она качнула головой и склонилась ещё, опершись руками о столешницу. – Но Георгий Михайлович разыскивал эту книжку тоже. Целый обыск в комнате отца учинил. Вероятно, искал ключ от сейфа, но ключ к тому времени уже был у меня. Без него он даже не попытался сейф вскрыть, хотя наверняка осведомлён, где тот находится. И знаете, что самое интересное? Князь ведь видел и погром в комнате после обыска, и пустой сейф. Но шума не поднял. Почему? Может, среди гостей были и другие вкладчики? Я всех не знаю, но наверняка князь решил, что это кто-то из приглашённых сделал, и ждал шантажа или чего-то подобного, но никак не возвращения сына, который должен был во Франции находиться.

Она перевела дух. От шёпота в горле запершило.

Воронцова кашлянула и нахмурилась.

Шаврин отложил карандаш и одобрительно поджал губы.

– Браво, Варвара Николаевна, – наконец произнёс он с ноткой искренней похвалы в голосе. – Я в ваших умственных способностях и тяге к приключениям, признаюсь, не сомневался. Даже не стану спрашивать, откуда вы узнали про погром в комнате князя и вскрытый сейф. Та книжка у вас, надо полагать?

– Да, но я не отдаю её вам, – твёрдо добавила Варя, выдерживая его взгляд.

– Я так и понял, – тихо произнёс Шаврин. – И причины?

– Во-первых, я не хочу окончательного и сокрушительного скандала для Венеры Михайловны. Ей и без того досталось с лихвой. Её фамилию будут долго вспоминать в связи с этим делом. Пусть хоть старые грехи отца и брата останутся за закрытыми дверьми.

Она сделала паузу, давая Шаврину осознать первый мотив, прежде чем озвучить следующий, главный.

– Во-вторых, мне стоит передать её лично в руки той, кто дал задание её найти. Вы меня понимаете.

Иван Васильевич не стал ничего уточнять. Он лишь медленно кивнул, и в уголках его строгих губ дрогнула лёгкая, почти невидимая усмешка – не весёлая, а какая-то устало-снисходительная.

– Понимаю превосходно, – сказал он просто. – Храните государственные секреты тщательнее, барышня. Ваше дело. Моё – убийство горничной Аглаи Вешняковой. Оно, слава богу, раскрыто. – Он взял карандаш и снова сделал пометку в своей книжке, будто ставя точку в этом вопросе. – А насчёт встречи для передачи упомянутого предмета, то я устрою. На следующей неделе, когда страсти поутихнут. Будьте готовы, я дам знать.

Разговор, казалось, был исчерпан. Но Варя задержалась. Её взгляд скользнул по комнате, будто ища несуществующие подсказки.

– А доктор Эскис? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, будто вопрос пришёл ей в голову между делом. – И его подопечный, Гаркевич? Они уже дали показания?

– Алексей Константинович, – Шаврин произнёс имя с уважением, – дал показания первым. Чётко, по делу, без лишних эмоций. Настоящий профессионал. И сразу после этого уехал вместе с Давидом Леонидовичем и их людьми. Сказал, что пожилому человеку вредны подобные переживания. Да и доктору, я думаю, здесь больше нечего делать.

Варя отрывисто вздохнула, не в силах сдержать раздражение.

– Он тёмная лошадка. – Она слегка сжала пальцами переносицу, чтобы успокоиться. – Невероятно сложный человек. Ничего о себе не говорит. На просьбу Голицына назвать убийство несчастным случаем легко согласился. И на этом празднике искал куда больше, чем вы думаете.

Шаврин вдруг осуждающе покачал головой.

– Заблуждаетесь, Варвара Николаевна. Алексей Константинович – человек долга. И редкой душевной доброты, которую не очень-то тщательно и скрывает. Просто, знаете, как бывает с горами? За одной вершиной другой не увидать. Его нужно узнать. Тогда многое в его словах и поступках становится на свои места.

Эта неожиданная, родственная защита Эскиса заставила Варю насторожиться. Что связывало прагматичного пристава и замкнутого врача? Она открыла было рот, чтобы спросить о другом. О том человеке, что вышел вместе с Эскисом. О его исполнительной и молчаливой тени в полинялом шейном платке, который когда-то был ярко-вишнёвым…

– Иван Васильевич! – из коридора раздался голос одного из урядников. – Князь спрашивает, можете ли вы принять его теперь. Кажется, он успокоился достаточно, чтобы вы смогли побеседовать.

Шаврин тут же поднялся, его лицо снова стало непроницаемым.

– Пригласи его. – Он кивнул Варе, закрывая тему: – На этом пока всё, любезная госпожа Воронцова. Благодарю за содействие. Вас более не задерживаю. Скажите классной даме, что вашей премилой компании дозволено возвращаться в Смольный.

Воронцова исполнила грациозный реверанс, попрощалась и вышла. Больше всего ей сейчас не хотелось столкнуться в дверях с князем Голицыным. К счастью, она успела уйти прежде. Уже на лестнице Варя заметила, как разъезжаются прочие гости. Как бормочут они и перешёптываются, обсуждая сенсационные сплетни. Теперь эта история облетит весь Петербург, если не всю Россию. Но всех посторонних, кто уже был опрошен, урядники непреклонно выпроваживали из княжеского дома.

Стараясь ни на кого не смотреть, Варя отправилась на второй этаж, чтобы отыскать там Ирецкую и своих подруг.

Спустя четверть часа прихожая временно опустела. Гул голосов и шуршание одежды рассеялись, оставив после себя эхо скандала.

Воронцова стояла у венецианского зеркала, не глядя на своё отражение, а лишь ожидая, когда объявится Марья Андреевна с Венерой. Экипажи, поданные к подъезду, уже ждали, в них сидели остальные смолянки, но Варя не спешила присоединяться к ним. Она просто не была готова сейчас выслушивать ни расспросы, ни удивления, ни, что вероятнее всего, новые упрёки Быстровой.

Шаги за её спиной были лёгкими и уверенными, чуть скорее обычного светского темпа.

– Варвара Николаевна.

Она медленно обернулась.

Герман Обухов облачился в ту же меховую доху, в которой прибыл накануне. Он подошёл ближе, нарушая дистанцию, дозволенную даже для хороших знакомых.

– Вы невероятны, – признание будто вырвалось прямо из его сердца. – Страшно, опасно, ослепительно невероятны. Сегодня вы были подобны Фемиде с мечом и весами. Только живой и настоящей. И гораздо более чарующей в своей красоте.

Варя почувствовала, как по щекам разливается несвоевременный румянец. Она робко улыбнулась, стараясь, чтобы в её улыбке Обухов прочёл благодарность вместо неуместного кокетства.

– Спасибо, Герман Борисович. Но без вашей поддержки, помощи с полицией и вашего голоса сегодня я бы определённо не справилась. Спасибо, что оказались рядом.

Обухов не стал с ложной скромностью отрицать или преуменьшать свою роль. Вместо этого он осторожно взял её руку. Но не поднёс её к губам для поцелуя, а просто бережно заключил в свои тёплые ладони, словно проверяя, цела ли она, не пострадала ли в том водовороте, который сама же и создала.

– Я готов быть рядом с вами всегда, но боюсь, что здесь не место для подобных разговоров, – тихо сказал Герман, и его взгляд на секунду смущённо опустился на её руку в своих ладонях, а затем снова встретился с её глазами. – Отец уже в санях. Он велел передать вам, что вы девушка редкой силы духа и ясности ума. – Герман слегка зарделся. – И что его весьма радует мой вкус. А ещё добавил, что был бы счастлив видеть вас у нас в Петербурге в любое время.

В его словах, в этом лёгком румянце, в тёплом контакте рук Варя почувствовала нечто одновременно обнадёживающее и пугающее. Перед ней стоял не просто поклонник, но живое обещание чего-то большего. Тихой, солнечной и защищённой гавани, в которую можно было войти и навсегда забыть о бурях. От этой мысли у неё сладко сжалось сердце.

Однако Воронцова не позволила себе даже задуматься о подобных перспективах. Она была уверена: её путь будет другим. Он поведёт её сквозь туманы к неизвестным берегам, а вовсе не к уютным причалам.

Она мягко высвободила свою руку. Без попытки отвергнуть, а скорее, отложить эти размышления на более подходящее время.

– Передайте, пожалуйста, Борису Ивановичу мою глубочайшую благодарность за столь лестные слова, – произнесла она как можно мягче. – И за гостеприимство.

Герман не стал настаивать на продолжении беседы. Он лишь понимающе кивнул, словно читая её колебания.

– До Петербурга, Варвара Николаевна, – сказал он, не скрывая надежды. – Вы ведь позволите мне навестить вас при случае? Убедиться, что с вами всё в порядке?

Варя посмотрела на этого красивого, честного, благородного человека, который предлагал ей такой простой и вместе с тем сложный выбор. Мир без тайн. Или мир, состоящий из одних лишь секретов.

– Конечно, – ответила Воронцова совершенно честно, потому что она действительно хотела его видеть.

Герман поцеловал её руку на прощание, поклонился и покинул дом.

Когда дверь за ним закрылась, в прихожей показались Ирецкая и Венера. Обе усталые и бледные, они, кажется, не могли дождаться момента, когда покинут Озёрки. Втроём они вышли на улицу.

Воздух, что ещё утром был тяжёл от ноябрьской слякоти, к обеду преобразился. Казалось, погода никак не могла определиться между осенью и зимой. Температура упала. Тончайшая корочка льда сковала лужи у подъезда, и каждое прикосновение колеса к подмёрзшему крошеву отдавалось сухим, хрупким хрустом. Зима стучалась в двери, неумолимая и чистая. Готовая смыть следы грязной осенней драмы.

Варя поёжилась, запахивая на груди пуховый платок, который накинула поверх пальто. Дыхание рвалось изо рта кучерявыми облачками и таяло в стылом воздухе.

Те же три экипажа ожидали их. Девочки уже устроились внутри. Ни смеха, ни болтовни. Общее настроение было пропитано осознанием того, что праздник обернулся похоронами. Не только для Аглаи, но и для прежней, беззаботной жизни Венеры Голицыной.

Варя уже направилась к своей карете, когда Ирецкая вдруг сказала:

– Венера Михайловна, занимайте ваше место. Варвара Николаевна, задержитесь на секунду.

Марья Андреевна отошла в сторону, увлекая за собой Воронцову. Её строгая фигура в тёмном пальто и енотовой шапке чётко вырисовывалась на фоне бледного неба.

Воронцова внутренне приготовилась к очередной порции выговора.

Ирецкая обвела взглядом двор, убедившись, что никто сможет их услышать. Когда она вполголоса заговорила, в её тоне звучала более тревога, нежели открытое обвинение.

– Вы создали мне чрезвычайно трудную ситуацию, Варвара Николаевна. – Она выразительно округлила свои совиные глаза. – Мне предстоит найти крайне взвешенные слова перед начальством института, чтобы как-то оправдать ваше самовольное и публичное вмешательство в дело, которое вас прямо никак не касалось. И будьте уверены, Мария Фёдоровна, – она сделала едва заметную паузу, – тоже не оценит того невообразимого шума, который вы подняли в чужом аристократическом доме. Её Императорское Величество ценит тишину и деликатность.

Услышав имя Императрицы, произнесённое так легко и уверенно, Варя вздрогнула.

– Вы… – она прошептала, с трудом подбирая слова. – Вы знаете о поручении Её Величества? Как вы…

Ирецкая повернулась к ней. На её обычно непроницаемом, строгом лице появилось выражение, которого Варя никогда раньше не видела: лёгкая, загадочная, почти хитрая улыбка.

– Mon enfant[41], – прошептала Марья Андреевна, – а кого, по-вашему, вы считали тем надёжным доверенным лицом, которое порекомендовало вас в общество? Кто знает все характеры и таланты своих воспитанниц? И кто присматривал за вами всё это время, в конце концов?

Мир для Вари на мгновение остановил своё вращение, а потом перевернулся с ног на голову. В памяти загорались обрывки воспоминаний. Внезапная, необъяснимая доброта Ирецкой в прошлых передрягах. Её избирательная снисходительность к некоторым отлучкам и странным просьбам. Её острый, всё видящий взгляд, который всегда казался слишком понимающим для простой штатной надзирательницы.

Шок сменился неверием, а затем – волной горячей, почти болезненной благодарности и облегчения, которая смыла всю усталость. Она не одна. У неё есть покровитель в самих стенах Смольного, где каждый шаг был на виду. У неё есть наставница и… союзница.

– Марья Андреевна… – вырвалось у Вари.

Ирецкая выпрямилась, и с её лица мгновенно исчезла вся мягкость.

– Не злоупотребляйте вашим знанием. – Она назидательно воздела перст, как делала всегда, когда хотела подчеркнуть важность своих слов. – Я не должна пожалеть о сказанном, а вы обязаны научиться осторожности. А теперь – в карету, – произнесла она уже обычным, ровным тоном, но в её глазах ещё светился отсвет хитрой улыбки. – Вам предстоит написать очень подробный и очень честный отчёт. Обо всём. И будьте уверены, мы с вами ещё поговорим. Tout à fait[42].

Варя, всё ещё оглушённая открытием, лишь кивнула и направилась к экипажу. Она вскарабкалась на подножку и уселась на сиденье напротив Венеры, которая, уткнувшись лицом в воротник своей шубы, молча смотрела в окно. Рядом с ней, прижавшись в безмолвной поддержке, сидела Эмилия. Карета тронулась. Замёрзшие колёса с глухим, раздражающим хрустом проламывали ледяную корку на лужах, увозя смолянок прочь.