Спустя четыре дня после возвращения из Озёрок, Варвару Воронцову снова вызвали в «чайную контору» в часы вакаций[43]. Она старалась воспринять приглашение невозмутимо, но внутри всё сжалось от волнения. Здесь не пили чай по-дружески, а подавали его как формальность и неизбежный атрибут разговоров, после которых жизнь могла измениться необратимо.

Комната на верхнем этаже, по соседству с никому не нужным архивом, была островком законсервированной тишины. Окна не открывались даже летом. Воздух стоял неподвижно, насыщенный запахами нежилого пространства: пыльного бархата, старого воска для паркета и едва уловимого аромата дорогого китайского чая, которым пропахла каждая ниточка.

Вдоль стен выстроились строгие венские стулья с гнутыми спинками. В центре комнаты, под низко висящей люстрой с матовыми плафонами стоял массивный овальный стол. Его покрывала тяжёлая тёмно-бордовая скатерть, окантованная золочёной бахромой, выцветшая по краям от времени. Однако сегодня сервиз на нём отсутствовал, что намекало: разговор должен быть быстрым и значимым.

Варя на мгновение задержалась на пороге. Её взгляд скользнул по знакомым портретам императоров и императриц на стенах – династия Романовых взирала на неё со строгой беспристрастностью вечных судей. Она ожидала увидеть в комнате сухощавую фигуру пристава Шаврина и мысленно приготовилась к уточнению деталей для протокола или же долгожданному сообщению от самой Марии Фёдоровны.

Однако за столом Воронцову ожидал вовсе не усатый пристав.

Алексей Константинович Эскис сидел, откинувшись на спинку одного из жёстких венских стульев. Его руки были сложены перед собой на столешнице, пальцы сплетены. Он смотрел в окно, за которым медленно сгущались ранние зимние сумерки, и в его позе читалась не светская небрежность, а сосредоточенная собранность. Эскис показался ей глубоко озабоченным, встревоженным той внутренней утомительной тревогой, которая не позволяет расслабиться ни на минуту. Он создавал впечатление человека, ждущего тяжёлой, но необходимой хирургической операции, исход которой неясен.

Звук шагов заставил Алексея Константиновича повернуть голову. Его взгляд встретился с Вариным.

– Благодарю вас, что нашли время, Варвара Николаевна, – произнёс он, поднимаясь с места для вежливого приветствия. – Не скрою: мне было жизненно необходимо вас увидеть.

Варя растерялась на секунду, охваченная лёгким шоком и мгновенной настороженностью. Что ему нужно? Почему здесь он, а не Шаврин?

Мысли пронеслись вихрем, но Воронцова не позволила им отразиться на лице.

– Доброго вечера, Алексей Константинович. – Собравшись, она присела в реверансе и подошла к столу, принимая инстинктивно деловой, сдержанный вид. – Признаюсь, ваше появление меня заинтриговало.

Она села напротив, положив руки на коленях поверх белого форменного фартука, и приготовилась слушать. Эта встреча обещала пройти далеко от всех протоколов.

Эскис не предлагал выпить чаю и не начинал со светских любезностей. Он не сводил с Вари пристального взгляда, будто ища в её реакциях подтверждения чему-то очень важному.

– Не уверен, насколько глубоко вы осведомлены о том, что произошло минувшим летом, Варвара Николаевна, – начал он наконец.

Варя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, о чём он говорил. Все в институте знали. Это была негласная запретная тема. Как свежая рана, которую старались не тревожить.

– Ваша невеста, Татьяна, и две другие девушки скончались, пусть земля им будет пухом, – осторожно произнесла Воронцова, тщательно подбирая слова. – А Лизоньку… нашу Елизавету Фёдоровну, из института забрал отец и перевёл обучаться в другое место. – Она сделала небольшую паузу, глядя на Эскиса в ожидании взрывной, болезненной реакции. Но лицо его оставалось спокойным, лишь в уголках губ залегла жёсткая складка. – Говорили, что она более не могла здесь находиться после случившегося.

Брови Алексея Константиновича дрогнули.

– Такую версию Бельский предложил для Смольного? Что ж, очень на него похоже, – произнёс он тихо, с такой жёсткой интонацией, что становилось понятно: любая версия упомянутого человека для него – ложь. Эскис выжидающе посмотрел на Варю: – А что ещё вы слышали об этом деле, Варвара Николаевна? За стенами института, быть может? В городе? Всякое, наверное, болтают.

Варя замялась, опустив взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Распускать слухи она считала недостойным занятием.

– Я, Алексей Константинович, не склонна повторять вслух сплетни. Как ведь говорится? Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все уважали[44]. Уважение, по моему мнению, строится именно на делах, а не на пустых пересудах. Болтать всякое можно…

– И всё же я настаиваю. – Эскис чуть подался вперёд. – Поверьте, меня нисколько не оскорбит ничего, что бы ни прозвучало из ваших уст.

– Ну, раз так… Говорили, – начала она неуверенно, – будто Елизавета Фёдоровна настолько тяжело переживает случившуюся трагедию, что её пришлось поместить… в специальное заведение. Для восстановления её душевного покоя. – Варя спешно подняла глаза, стараясь смягчить жестокость сказанного. – Но, полагаю, это лишь досужее злословие. Людям свойственно приукрашивать или додумывать самое страшное.

Эскис не ответил сразу. Он медленно отвёл взгляд в сторону, к сумеречному окну, и его жёсткий профиль в этот момент показался Варе выточенным из камня. Когда он заговорил снова, его голос потерял всю бесстрастность. В нём звучало что-то сломленное, очень личное и выстраданное.

– Увы, но это правда, Варвара Николаевна. Это вовсе не пустые сплетни.

Когда Эскис снова повернулся к ней, его взгляд стал невыносимо прямым, лишённым всякой защиты.

– Вы честная девушка. Даже поразительно жертвенная и готовая добиваться справедливости, как я мог заметить, любой ценой. – Он сделал паузу, словно взвешивая последствия. – Могу ли я довериться вам без страха? Без опасений, что озвученное мною выйдет за стены этой комнаты и как-то скажется на Елизавете? На её и без того шатком положении?

Варя решила, что это был не вопрос, а особая проверка на прочность. Последний шанс, который он давал ей и, возможно, самому себе. От звуков его голоса у Воронцовой вдруг похолодели пальцы. Она увидела перед собой не расчётливого интригана, за которого поначалу приняла Эскиса, а человека, стоящего на краю.

– Разумеется, Алексей Константинович, – ответила она без малейших колебаний. – Этот разговор останется между нами. Будьте спокойны.

Эскис слегка кивнул. Он откинулся на спинку стула, и его лицо на мгновение исказила гримаса усталой боли, которую он тут же взял под контроль.

– Всё дело в том, – начал он, – что недуг Елизаветы Фёдоровны куда глубже и старше, чем произошедшая летом трагедия. Ей давно следовало оказать помощь и квалифицированную заботу, коей она была лишена. – Он замолчал, собираясь с мыслями. – Отрицание и пренебрежение очевидной проблемой – есть главная причина развития всякого заболевания. Не только телесного. Как врач, могу вам сказать, что любая болезнь начинается с малого. С крошечного звоночка, с первого недомогания, от которого проще отмахнуться, чем принять к сведению. – Его взгляд стал отстранённым. Эскис словно смотрел куда-то внутрь себя, созерцая всплывающие в памяти картины. – Но время – лучший лекарь и наиболее безжалостный палач. Оно исцеляет одно и позволяет другому разрастись изнутри, подобно невидимой гнили. Такой, что начинается с незаметного пятна. Сложнее всего распознать подобное пятнышко на человеческой психике. Она хрупка. Особенно в юном возрасте. Единственным неосторожным словом можно… – он запнулся, подбирая наиболее уместное выражение, – разрушить, уничтожить личность…

Он умолк, отвернувшись к окну.

Варя сидела неподвижно, стараясь не мешать размышлениям доктора и его тяжёлому рассказу.

– Так, к несчастью, случилось с Елизаветой, – наконец продолжил он. – Это привело к ужасающим последствиям, причина которых – жестокость, что повлекла за собой новую жестокость. Как закономерный, но чудовищный итог, Елизавета Фёдоровна попала в лечебницу. Но, увы, достойной помощи и любящей заботы она лишена. А у меня нет законных прав вмешаться. Её отец мне не позволит этого сделать никогда. Он уверен, что в той трагедии есть и моя вина, ведь это я распознал и озвучил душевный недуг его дочери. С каждым новым визитом в клинику я вижу, как она неотвратимо тает, хоть и старается всеми силами демонстрировать обратное. Играет роль выздоравливающей, беззаботной и жизнерадостной девушки. Для меня.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, полным такой безнадёжной нежности и боли, что у Вари в горле встал ком. Картина, которую он обрисовал, была ужаснее любых сплетен. Прилежная, добрая и воспитанная Елизавета, с её задумчивой улыбкой, не просто переведена в другую школу. Она заточена в клинике для душевнобольных.

– Мне так жаль, Алексей Константинович, – севшим голосом прошептала Варя. При мысли о том, что милая Лизонька Бельская страдает в лечебнице с самого лета, ей стало дурно до головокружения. – Я правда ничего об этом не знала.

Воронцова виновато свела вместе брови. Теперь она видела перед собой не тёмную лошадку, не загадочного доктора со скрытыми мотивами, а страдающего человека, который нёс своё бремя в одиночестве.

– Вашей вины в этом нет, Варвара Николаевна, – Алексей Константинович вновь повернулся к ней. Рассеянным, бездумным жестом он попытался поправить неровно завязанный галстук, но, кажется, сделал только хуже и даже внимания не обратил. – Я – человек науки. Не фаталист и в судьбу не верю. Но я верю в людей, а ещё в то, что ничто не конец, кроме смерти. Нельзя опускать руки и отворачиваться, пока человек жив. Недуг, который носит в душе Елизавета, тяжек, опасен и разрушителен, но вовсе не неизлечим.

Это «не неизлечим» Эскис произнёс с такой твёрдой уверенностью, что Варя невольно выпрямилась. Алексей Константинович не озвучивал пустую надежду отчаявшегося человека. Он говорил о прогнозах врача, нашедшего выход там, где другие видели лишь горький финал.

– Я не просто верю в это, Варвара Николаевна, – он заговорил быстрее и живее, а в усталых глазах Воронцова заметила блеск. – Более того, я знаю, где ей могут помочь. Но не в тех стенах, где пахнет карболкой и отчаянием, а там, где медицина не карает, а действительно исцеляет и даёт шанс.

Он сделал паузу, будто собираясь с духом для самого важного.

– Благодаря поддержке и связям одного уважаемого человека, моего пациента и друга, Давида Леонидовича Гаркевича, я нашёл клинику в Швейцарии. Там работают специалисты, которые добиваются успехов именно в таких сложных случаях. Это не тюрьма и не богадельня. Там с человеком говорят, его слушают и лечат, а не запирают, чтобы он не мешал жить другим и не казался позорным клеймом на фамилии.

В словах Эскиса звучала такая непоколебимая убеждённость, что Варя просто не могла ему не поверить. Однако за этой картиной сразу же вырисовывалась непреодолимая стена, о которой Алексей Константинович заговорил далее.

– Но между Елизаветой и этой надеждой стоит её отец, – произнёс Эскис, и его лицо снова омрачилось. – Фёдор Павлович Бельский. Законный опекун. И он скорее умрёт, чем подпишет бумаги на вывоз дочери за границу, а уж тем более доверит её мне. Для него я – не врач, а живое напоминание о его собственной чудовищной ошибке, которую он так и не признал. Он ненавидит меня. И эта ненависть сильнее любви к Елизавете, от которой ему проще отгородиться, нежели помочь.

Варя молча кивнула. Она видела множество таких отцов. Репутация, гордость, самолюбие – всё это часто оказывалось дороже счастья собственных детей. Взять хотя бы князя Голицына и его отношения с Жоржем и Венерой в трагичной ситуации.

Эскис поднялся с места, словно не мог более усидеть смирно. Он прошёлся вдоль стола и остановился возле окна.

– Есть только одна сила в нашей империи, которая может сломить его волю, перешагнуть через амбиции и дать мне законное право быть рядом с Елизаветой, чтобы спасти её, – сказал он, обернувшись к Воронцовой вполоборота. – Покровительство Её Императорского Величества Государыни Марии Фёдоровны. Её личное высочайшее соизволение, данное в качестве главы Мариинского ведомства, в делах благотворения и попечения – закон. Для Бельского, да и для любого чиновника – это непререкаемая воля. Он не посмеет перечить. У него не найдётся для этого ни смелости, ни возможностей.

Он видел, как широко раскрылись глаза Воронцовой, но не дал ей вставить слово.

– Если Её Императорское Величество соизволит дать согласие на наш брак и, ввиду состояния здоровья невесты, назначит меня её официальным опекуном для сопровождения на лечение, Бельский будет бессилен. Он не посмеет перечить воле вдовствующей Императрицы. Никакой суд, никакие связи ему не помогут. Это наш единственный путь.

Он замолчал, дав ей осознать масштаб и безумие этой просьбы. А потом добавил с горькой улыбкой:

– И всё же главная ирония судьбы в том, что без вас, Варвара Николаевна, этот путь закрыт. У вас есть то, что может заинтересовать Её Императорское Величество. Я пришёл, чтобы просить не для себя, а для Елизаветы.

Вопрос Воронцовой прозвучал робко и неуместно в казённой тишине «чайной конторы»:

– Вы её любите, Алексей Константинович? – Она качнула головой. – Это ведь не какой-то врачебно-научный интерес, вызванный её недугом? Вы любите её… всю? С тем несчастьем, что истязает её изнутри?

Он не смутился подобной прямотой. Не отвёл глаз. Не задумался ни на секунду. Его ответ был мгновенным и честным.

– Всем сердцем, – сказал Эскис без колебаний. – И готов принять в ней, понять и вынести куда больше, чем способен любой другой человек на моём месте. Я вижу не болезнь, Варвара Николаевна. Я вижу её. Ту, что прячется за этой болезнью. И я люблю обеих. Ту, что была, и ту, что есть сейчас. И я сделаю всё, чтобы у той, что будет, был шанс.

Это не был романтический порыв незрелого юноши. Воронцову поразило его тихое, страшное в своей решимости принятие. Осознание всей боли, тьмы, непостоянства и разрушения, которые таились в Лизе. Готовность к долгому, мучительному пути к возможному, но не гарантированному свету. В этих словах не было корысти. Лишь бездонная жертвенная преданность.

Последние тени подозрений окончательно рассеялись в душе Вари.

Тяжёлое молчание, последовавшее за его признанием, прервал сам Эскис. Он вернулся к столу, но не сел. Его пальцы легли на спинку стула и сжали полированное дерево.

– Я знал о финансовых аферах князя Голицына. Не всё, но достаточно, чтобы понимать: он уязвим. Мне был нужен компромат. Не для полиции, не для правосудия. – Он так резко двинул рукой, что ножки стула заскрипели о паркет, придвигаясь ближе к столу. – Мне нужен был рычаг. Достаточный, чтобы использовать свои связи и протолкнуть вопрос о Лизе через министерские кабинеты. Признаюсь, это была отчаянная и отчасти аморальная схема. Но я видел в ней единственный доступный шанс. Мне была нужна лишь помощь человека достаточно ловкого и умелого в подобных деликатных вопросах. Ваш друг, Яков Петрович, с которым я имел неосторожность в порыве отчаяния поделиться терзаниями, предложил помощь.

Варя вздрогнула. Упоминание Якова заставило её затаить дыхание. Одно его имя отозвалось тревожным беспокойством: о нём не было слышно ничего с момента их отъезда из Озёрок.

– Быть может, он упоминал, что попал ко мне в клинику в тяжёлом состоянии. Я помог Якову Петровичу, но вовсе не для того, чтобы использовать. Однако он счёл, что задолжал мне и хочет помочь в истории с Елизаветой Фёдоровной. Уверял, что справится. Что отыщет этот мифический ежедневник, если таковой вообще существует. И я, – Эскис опустил голову, – я имел смелость обратить этот долг в свою пользу.

Алексей Константинович говорил теперь быстро, отрывисто, словно торопился выложить всю грязь, пока хватает мужества.

– Он… действительно умирал? – севшим голосом спросила Воронцова, вспомнив то ужасное ранение, которое получил Яша. – Когда Яков оказался в вашей клинике, всё было настолько плохо?

– Он мог умереть, – будто нехотя подтвердил Эскис. – Но я бы помог ему в любом случае, даже если бы Яков Петрович после этого ушёл и более не объявился. Его помощь мне добровольна и абсолютно благородна.

Варя понимающе качнула головой.

– Прошу вас, Алексей Константинович, продолжайте.

– Я дал ему два задания. Первое: найти записную книжку князя. Второе, – Эскис окинул Воронцову задумчивым взглядом. – Второе задание я дал ему, когда узнал, что вы случайно встретились в кабинете: обезопасить вас. Не дать вам, с вашей отчаянной прямотой, ввязаться в это дело, кто бы его ни поручил. Князь Голицын – не беззащитная жертва. У него есть друзья, влиятельные и жестокие. Вы сильно рисковали. Я сказал об этому Якову Петровичу и попросил вас остановить. Любой ценой. Отвлечь, обмануть, запутать… Мне поначалу подумалось, что вас саму втянули силой или шантажом…

– Уверяю, что это не так. – Варя вдруг резко встала, чувствуя, как запылали щёки. – Но я, увы, не имею права говорить о человеке, который стоит за просьбой о моём вмешательстве. Однако смею вас уверить: лезть в пекло меня вовсе не заставляли. Цель у моей поездки была благая и безвинная.

Воронцова заставила себя замолчать. Говорить о Марии Фёдоровне напрямую она не посмела, но Эскис, кажется, всё понял без слов.

– Вы говорили с Шавриным? – осторожно спросила она.

– В общих чертах он рассказал мне о причинах вашего участия, но уже после возвращения в Петербург. Поэтому я сегодня здесь.

Страшная и ясная картина складывалась в голове у Вари. Сцена в библиотеке. Настойчивые предостережения Якова. Затем – спальня князя. Пустой сейф. Холодный взгляд. Его слова: «Вы не должны были сюда приходить». И кража записной книжки. Всё это обретало новый чудовищный смысл.

– Яков Петрович оказался поставлен перед ужасным выбором. – Эскис понизил голос: – Предать ваше доверие или обречь на верную гибель другую девушку. Мою несчастную Елизавету Фёдоровну. Он превосходно понимает, что это такое – быть жертвой жестокости системы. Не знаю, что Яков Петрович увидел в нашей ситуации, но отозвался со всем сочувствием. Я же, в свою очередь, в благодарность за помощь пообещал ему помочь устроиться в жизни. Он умный и талантливый юноша, несомненно достойный куда большего, чем те условия, в которых оказался.

Варя закрыла глаза и будто снова увидела перед собою Якова в полумраке княжеской спальни. Не злобного предателя, а человека, разрывающегося меж двух бед. Его боль, ярость и упрямое молчание – всё это была не злоба. Яша страдал, не имея права ни раскрыть секрета Эскиса и Лизы, ни отвернуться от неё самой.

– Он выполнил и то и другое, – продолжил Эскис тоном человека глубоко виноватого. – Нашёл сейф. И обезопасил вас, заплатив самой дорогой для себя монетой. Вашим доверием. Простите его, Варвара Николаевна. Он видел в этом единственный путь. Забрав записную книжку, он принёс её мне и всё рассказал. О вас. О том, что вам тоже кто-то поручил непростую задачу. Что он совершенно не представляет, что будет с вами, если вы разочаруете своих покровителей. И я, – голос Алексея Константиновича дрогнул, – я сказал ему выбрать по сердцу. Я не собирался делать его орудием в собственной грязной игре. И уж тем более не мог позволить ему погубить нечто, что, возможно, было важнее всех секретных документов на свете. Он отнёс ежедневник вам.

Эскис улыбнулся ей грустно и растерянно, даже будто помолодел на глазах, как человек, с плеч которого свалился непосильный груз.

– А затем вы побеседовали с Иваном Васильевичем и поняли, что мой покровитель не столь уж ужасен и жесток, как вам поначалу подумалось? – Воронцова вопросительно выгнула бровь.

– Не судите меня за это. Мы с Яковом Петровичем искренне обеспокоены вашей участью, – Эскис пожал плечами.

– И поэтому вы нашли способ устроить этот наш разговор сегодня? – Воронцова прикрыла глаза.

– Совершенно верно. Сразу, как только понял, что наши интересы пересекаются. Я понимаю, что прошу невозможного, Варвара Николаевна. И я не могу предложить вам ничего равноценного взамен. Разве что, – он сделал неловкое движение рукой, будто стряхивая невидимую пыль, – материальную благодарность. У меня есть достаточные сбережения. Назовите сумму. Любую.

Варя посмотрела на него так, словно перестала его понимать. На её губах появилась печальная улыбка. Она покачала головой.

– Алексей Константинович, боюсь, вы обо мне неверного мнения. Мою помощь нельзя купить. И нельзя оценить в рублях. – Она произнесла это без упрёка или попытки набить себе цену. – Если я решусь помочь, то сделаю так лишь потому, что считаю это правильным. И потому, что Лизонька этого заслуживает. Я даю вам слово, что постараюсь поговорить с… моей покровительницей при встрече. Но не могу ничего обещать, к несчастью.

Он замер, изучая её лицо, будто пытаясь найти там скрытую хитрость или лукавство.

– Понимаю. В таком случае я буду в долгу перед вами на всю жизнь, – глухо произнёс он.

В «чайной конторе» вновь стало тихо. Портреты Романовых безмолвно взирали на сцену очередной человеческой драмы. Всё вставало на свои места. Обида и невысказанная боль последних дней – всё это не было предательством. Лишь необходимой жертвой в той чудовищной ситуации, которую создал отчаявшийся Эскис. Алексей Константинович, сам того не желая, стал причиной их разлада. Но он же теперь пришёл, чтобы эту причину устранить. Ценой собственного унижения и признания в самых тёмных своих замыслах.

– Благодаря вашему блестящему расследованию, Варвара Николаевна, всё теперь в ваших руках. – Алексей Константинович снова прошёлся по комнате, меряя шагами ограниченное пространство. – Вам не нужно шантажировать Голицына грязными уликами, как планировал я. У вас есть куда более мощный и чистый аргумент. Вы раскрыли убийство в доме князя. Вы восстановили честь его дочери и нашли виновного. Вы заслужили право на аудиенцию и просьбу. У вас в руках предмет, обладающий особой ценностью. Теперь протекцию Императрицы можно просить честно, в качестве награды за всё это.

Он остановился и выдержал выразительную паузу. Его взгляд, устремлённый на Варю, стал пронзительным.

– Вы можете дать Елизавете шанс, Варвара Николаевна. Шанс, о котором я уже почти не смел мечтать. – Он склонил голову в глубоком, почтительном поклоне. – Мне остаётся только надеяться и молиться, что вы со всем великодушием не откажетесь этот шанс использовать.

Эскис больше ничего не добавил. Ещё один кивок, затем – почтительное прощание, и он направился к выходу.