В холле у парадных дверей началась суета, больше похожая на бегство, чем на благочестивое шествие в церковь к воскресному богослужению.

Гости толпились, запахиваясь в шубы и пальто, поправляя бобровые воротники и пуховые платки. Воздух гудел от приглушённых разговоров, кашля и шарканья ног по кафелю. Слуги в ливреях сновали туда-сюда, поднося забытые вещи. За распахнутой дверью зияло свинцово-серое небо и мокрая, бесцветная громада парка, где с ветвей капало с однообразным тоскливым звуком.

Князь Голицын стоял на крыльце. Его лицо, всего пару дней назад преисполненное радостной важности, теперь выражало лишь нетерпеливое раздражение. Он бросал короткие взгляды на часы, потом на гостей, явно мысленно подгоняя всех. Словно ему не терпелось поскорее завершить этот визит, ставший кошмаром, чтобы стереть пятно с репутации имения молитвой и светскими формальностями.

Рядом, прижавшись к мадам Делакроа, стояла Венера. Она спустилась в простом, но отчётливо траурном чёрном пальто, слишком взрослом и строгом для её лет. Лицо под антрацитовым крепом шляпки было прозрачно-бледным, как воск, глаза опущены. В этом наряде утончённая яркая княжна напоминала лишь тень прежней себя.

Марья Андреевна Ирецкая собирала вокруг себя остальных смолянок. Додо ворчала на неудобные галоши. Быстрова прятала зевки за ладонью в перчатке. Анна Шагарова что-то сердито нашёптывала сестре Наде, вид у которой был весьма болезненный и прямо-таки жёлтый. София беспрестанно бросала на доктора томные взгляды, но тот и головы не поворачивал в их сторону. Эмилия была занята тем, что присела на табурет, чтобы крепче зашнуровать ботинки.

Граф Обухов-старший вполголоса говорил лакею про сани, на которых возвращаться по грязи будет крайне несподручно. Казалось, он вовсе не замечает отсутствия сына в прихожей.

Германа Борисовича можно было заметить снаружи. Молодой Обухов мерил двор шагами, будто пребывая в собственном нетерпеливом ожидании.

Эскис стоял чуть в стороне возле Гаркевича. Пока лакеи собирали пожилого господина в дорогу, Алексей Константинович задумчиво разглядывал узорчатую плитку пола при входе. Его медицинский саквояж был уже при нём.

Князь Дашков, завернувшись в старомодную цигейковую шубу, бурчал на погоду, а полковник Бражников молча переобувался. Весь его багаж был при нём, что говорило о том, что сразу после богослужения полковник уедет. Похоже, с князем они так и не помирились после истории с «тенью» в английском пальто. Каждый из них считал, что разыграли именно его, и упрямо ждал извинений.

Всей кутерьмой дирижировала Анфиса. Она указывала лакеям, куда ставить вещи, в какой экипаж загружать чемоданы в первую очередь, чья верхняя одежда требует особого внимания и тому подобное.

Казалось, ещё секунда – и князь махнёт рукой и вся процессия хлынет на промозглый воздух, унося с собой неразрешённые тайны. Голицын дождался, когда все соберутся. Он уже открыл рот, чтобы дать сигнал к выходу.

И в этот миг на пороге парадных дверей возник Герман Обухов. За его спиной маячил слуга. Молодой парнишка только что въехал во двор на лошади, которую гнал нещадно, несмотря на дурную дорогу. Едва он спешился и сказал что-то Герману Борисовичу, как тот устремился обратно в дом. Словно ожидал некоего знака и наконец получил его.

– Михаил Александрович, – его громкий голос перекрыл общий гул. – Тысячу извинений за несвоевременность. Однако возникло особо деликатное дело, не терпящее отлагательств. Вопрос чести и справедливости. И он, к несчастью, касается непосредственно вашего дома.

Ответом стала та особая, напряжённая тишина, которую принято величать гробовой. Все замерли. Князь Голицын медленно повернулся к нему, его лицо вытянулось в изумлении.

– Сударь? – выдохнул он. – Сейчас? Перед самой службой? Что за нелепая блажь, простите за прямоту?

– Не блажь вовсе, – твёрдо парировал Герман. – Я прошу вас, как хозяина, уделить нам полчаса в гостиной. Речь идёт не о пустяках. Я ручаюсь своей честью.

– После службы! – вспыхнул князь, махнув рукой так, будто эта назойливость младшего Обухова его крайне оскорбила. – В Божий день не время для мирских разборок! Борис Иванович, уймите сына!

– Именно-именно! – тут же подхватил князь Дашков, сверкнув глазами из-под мохнатых бровей. – Не дело, молодой человек! Сначала душа, потом – всё прочее! А то нынче молодёжь ни Бога, ни чёрта ни в грош не ставит!

Возмущённый ропот пополз по толпе. Казалось, чаша весов качнулась в неправильном направлении.

И тогда вперёд бесшумной уверенной поступью вышел Алексей Эскис. Он не повысил голоса, но в его спокойных интонациях прозвучала такая непререкаемая власть, что все сразу умолкли.

– Михаил Александрович, – начал врач. – Как человек, имевший несчастье осматривать тело покойной Аглаи, я вынужден поддержать графа Обухова. Существуют медицинские несоответствия, которые нельзя оставлять без внимания. Они… – он сделал едва заметную, но многозначительную паузу, – могут касаться безопасности всех обитателей этого дома. Пренебречь ими было бы безответственно.

Слова о «безопасности всех обитателей» прозвучали как удар грома. В глазах женщин мелькнул испуг. Полковник Бражников помрачнел ещё более, и следа от его прежнего развесёлого добродушия не осталось. Князь заколебался, его взгляд метнулся от Эскиса к Герману.

Варвара Воронцова, стоявшая всё это время где-то за спинами своих подруг, протиснулась сквозь их небольшую серо-зелёную толпу и обогнула классную даму.

– Князь, речь идёт о вашем сыне. О Георгии Михайловиче. – Варя смотрела прямо на Голицына. – И о том, что случилось с Аглаей на самом деле.

Князь Голицын отшатнулся, будто от удара. Вся кровь отхлынула от его лица, сделав его землисто-серым.

– Прошу вас, – твёрдо продолжала Воронцова. – Для беседы нам вовсе не обязательно беспокоить всех гостей. Достаточно лишь лиц, которые, полагаю, имеют наибольшую причастность к ситуации. – Она обвела взглядом людей, перечисляя имена и фамилии: – Вы, Михаил Александрович, Сергей Владимирович, полковник, доктор Эскис, Борис Иванович, Герман Борисович, мадам Делакроа, Анфиса и, думаю, Венера Михайловна захочет присутствовать. Марья Андреевна, будьте любезны, пройдите с нами, и Эмилия Карловна тоже. Ваша поддержка не будет лишней.

Голицын молчал несколько секунд, словно борясь с удушьем. Потом, не глядя ни на кого, коротко, резко кивнул.

– В гостиную, – хрипло выдохнул он. – Все, кого назвали. Остальные могут прогуляться или подождать в столовой.

И, развернувшись, тяжёлой неверной походкой первым пошёл обратно в глубину дома, на ходу расстёгивая шубу. За ним потянулись остальные – в замешательстве, страхе, жгучем любопытстве.

Гостиная предстала перед ними несколько удручающим зрелищем. Дневной свет, лившийся из высоких окон, выхватывал пылинки в воздухе, тусклый блеск хрустальных бокалов в серванте, пятна на ковре, которые слуги не успели затереть, расставленные для большого количества людей кресла и диваны – неприбранные следы минувшего праздника. Камин был потушен и холоден. Из его трубы веяло не уютом, а запахом сырого пепла.

Люди входили молча, рассеиваясь по комнате, будто подчиняясь негласному ритуалу. Князь Голицын, сбросив шубу на руки лакея, занял позицию у камина спиной к нему. Венера, поддерживаемая мадам Делакроа и Эмилией, опустилась на краешек дивана. Герман с отцом сели на софу у входа, Обухов-старший – с мрачным любопытством, младший – с напряжённой готовностью ринуться на защиту своей неугомонной подруги, если понадобится.

Ирецкая уселась на стул напротив Венеры Михайловны. Воронцовой она послала такой красноречивый взгляд, что та без слов поняла: разговор их ожидает непростой. Возможно, даже с участием её почтенных родителей. Но отступать было нельзя, какой бы ни оказалась её собственная участь.

Эскис разместился в кресле у окна. Саквояж он поставил на ковёр у своих ног.

Дашков, не снимая шубы, устроился в другом кресле с видом зрителя, ждущего скандального спектакля. Полковник Бражников занял место на диване подле него.

Анфиса предпочла остаться возле двери.

В центре этого немого круга, одинокая и непоколебимая, стояла Варя. Она сняла пальто. В своём простом тёмном платье она чувствовала себя куда увереннее, чем в бальном наряде. В её руках был свёрток – нечто скрытое в большом батистовом платке.

– Что ж, мы ждём, Варвара Николаевна, – прогрохотал Михаил Александрович и заметно покривился. – Вы уже собрали зрителей. Каково же ваше представление? Прошу поторопиться, мы и так заставили прочих почтенных гостей ждать наиболее неуважительным образом.

– Ещё буквально минутку. – Варя чуть вытянула шею, чтобы заглянуть в коридор, где раздались чёткие, резкие шаги. – Ах, нет. Вот и они.

Все головы повернулись к двери.

Первым в проёме появился Яков. За ним шли старый кучер Фёдор, чьё лицо было искажено скорбью и отвращением, и два рослых парня с конюшни. Их грубые, привычные к грязной работе фигуры выглядели неуместно в барской гостиной.

Они втолкнули в комнату того самого «лакея» с всклокоченной бородой, который накануне спешно сжигал бумаги в служебной кухне.

Он был в поношенной ливрее, слишком короткой в рукавах для его высокого роста, и источал отчётливый запах перегара. «Лакей» с вызовом поднял подбородок, демонстрируя собравшимся осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах.

С презрением оскалившись, он пытался вырваться, но руки молодых конюхов и старого Фёдора держали его с особой силой, рождённой не долгом службы, но личным оскорблением.

С тяжёлым свистом князь Голицын мучительно вздохнул и отшатнулся, ударившись спиной о каминную полку.

Его лицо исказилось. Первое неверие сменилось вспышкой гнева, и тут же сквозь неё пробилось разочарование. Губы его дрогнули, когда он в недоумении позвал «лакея» по имени:

– Георгий?

Венера коротко вскрикнула. Она вскочила с дивана, её руки взметнулись к лицу.

– Жорж! – возглас княжны сорвался на рыдание. В нём смешались потрясение, дикая радость оттого, что он здесь, и тут же – ошеломляющее осознание, что его появление далеко от радостного события. И уж точно никак не связано с её именинами.

– Так вот он где, непутёвый! А вы всё: «В Париже да в Париже»! Как же! – князь Дашков выразительно крякнул, откинувшись в кресле, и в его глазах, помимо привычного осуждения, вспыхнуло злорадное любопытство. – В людской отсиживался, стало быть! Ну, я не удивлён!

Мадам Делакроа, до этого момента державшая Венеру, резко отстранилась. Она мгновенно приняла столь надменный вид, будто всё происходящее её не касается. Её острый взгляд скользил с Жоржа на князя, словно выискивая слабину, оценивая, на чью сторону теперь выгоднее встать.

Георгий Михайлович Голицын перестал вырываться. Он выпрямился во весь рост. Жорж обвёл ледяным взглядом собравшихся – отца, сестру, гостей, – и на его губах появилась кривая, вызывающая усмешка обречённого, который решился упасть, но сделать это со всем достоинством. Его взгляд на мгновение встретился с Вариным, и в нём вспыхнула чистая ненависть.

Воронцова невозмутимо развернула платок, в котором лежали все улики.

– Дамы и господа, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и отчётливо. – Все мы стали свидетелями странного и чрезвычайно жестокого спектакля. Его декорациями назначили эту усадьбу, а днём премьеры выбрали именины Венеры Михайловны неспроста. Его режиссёр стоит здесь перед вами. Всё началось с гадания для Венеры Михайловны. Какая девушка откажется от того, чтобы узнать свою судьбу? Тяга к чудесам и спиритизму нынче в моде. Как удержаться, если и гадалка своя есть – надёжная подруга детства и верная горничная. Только гадание, как вы наверняка слышали, посулило Венере Михайловне череду жутких событий. Впрочем, цель его была далеко не в том, чтобы напугать впечатлительную юную девушку.

Она сделала паузу, переводя взгляд с Венеры на князя Голицына.

– Что за абсурд вы тут устраиваете? – Михаил Александрович побагровел и повернулся к оторопевшей Ирецкой, которая никак не ожидала ничего подобного. – Я незамедлительно…

– Non, papa. Laisse-la parler[34], – вдруг в каком-то лихорадочном отчаянии перебила его Венера, на чьих бледных щеках проступили яркие розовые пятна. – Пусть Варвара Николаевна продолжит.

Варя поблагодарила её лёгким наклоном головы и обратилась к Голицыну:

– Цель была напугать вас, Михаил Александрович. Посеять в вас, человеке, как мне кажется, не лишённом суеверий, панический, иррациональный ужас. Чтобы ваше внимание, а с ним и внимание всего дома, было приковано к падающим звёздам, мёртвым птицам и призракам в узнаваемых английских пальто. Чтобы все отвлеклись от того, что происходило на самом деле. От тайного возвращения в дом одного человека. И от поисков им определённых… документов. Но вернёмся к спектаклю.

Она медленно прошлась перед собравшимися, как прокурор перед скамьёй присяжных.

– Акт первый. Мистификация. Всё началось с мелочей, которые легко подстроить, имея сообщницу в доме и знание его распорядка. Падающая звезда? – Варя усмехнулась. – Всего лишь ломающийся стул. Достаточно улучить момент, чтобы слегка подпилить ножку. В суматохе праздника это сделать просто.

Она повернулась к Венере, и её голос смягчился:

– Мёртвая птица. Кто имел доступ в вашу комнату, mon ange? Кто мог войти, не вызвав подозрений? Верная горничная Аглая. Или тот, кого она провела и даже смазала скрипучие петли на двери, чтобы привлекать поменьше внимания. Бедняжка Бижу, любимица Венеры Михайловны, оказалась невинной жертвой инсценировки. Кому-то понадобилось усилить эффект, добавить особо жестокую деталь.

Венера сжала руки в кулаки, с трудом сдерживая слёзы. Эмилия придвинулась к ней ближе и молча обняла за плечи.

– И наконец, «тень отца». – Варя повернулась к князю: – Ваше пальто, Михаил Александрович. Его видели висящим у чёрного входа, но вовсе не в вашем шкафу, где вы даже не подумали поискать, потому как просто не приняли слова полковника и графа за чистую монету. А ведь они вовсе не пытались вас разыграть или выставить в дурном свете, как вы почему-то решили. И призраки тут ни при чём. Всё дело в потайном ходе. Я покажу вам дверь неподалёку от библиотеки, если пожелаете. Но вы наверняка поняли, о каком ходе я говорю. Старый, пыльный, ведущий из парадных залов прямо в служебные помещения. Актёр, некто столь же высокий и статный, как и вы сам, надел пальто, мелькнул и растворился в стенах. Как призрак для всех. Но очень даже материальный и дорогой человек для одной горничной.

Она остановилась прямо перед Жоржем, который не поднимал на неё глаз, но его побелевшие скулы нервно двигались.

– Так кто же этот «призрак»? – риторически спросила Варя, обводя взглядом гостей. – Кто мог так хорошо знать все тайники и распорядок дома? Кто был столь зол, что желал не просто мести, а именно этого – вселить суеверный ужас, посеять хаос? Кто, будучи изгнанным, физически отсутствуя, продолжал жить здесь тенью, управляя событиями через преданное ему сердце?

Она отступила на шаг, давая всем вглядеться в высокую, знакомую стать «лакея», в его голицынский лоб и упрямый подбородок, который нельзя было скрыть никакой бородой.

– Это был не дух, – заключила Воронцова. – Человек, которому этот дом и всё, что в нём есть, должно было принадлежать по праву. И который решил это право вернуть. Любой ценой. Но никакой режиссёр не работает один. У него есть соавтор. Исполнительница. И муза. Акт второй, дамы и господа. Любовь и амбиции.

С этими словами Варя продемонстрировала первый предмет из свёртка – изящный пустой флакон из-под духов.

Она подняла стеклянный пузырёк так, чтобы все его видели.

– Я была в комнате Аглаи. Там, среди её скромных вещей, хранилась целая коллекция подобных флаконов. Французские духи, дорогие, модные. Для горничной – неслыханная роскошь. – Варя перевела взгляд на Жоржа. – Они были трогательным подарком. Символом мира, в который она верила. Мира Парижа, изящества, иного будущего. Мира, где горничная благодаря одной лишь искренней любви может стать истинной дамой. Княгиней, если вам угодно.

Дашков раздражённо забормотал что-то о неуёмной фантазии молодёжи, но Варя не обратила внимания.

– Но в этом флаконе были вовсе не духи. Впрочем, об этом лучше поговорим через минуту. Давайте взглянем сначала на эту незначительную, на первый взгляд, мелочь. – Воронцова отложила флакон и достала из свёртка золочёную пуговицу, которая заиграла в её пальцах тусклым блеском. – Эта вещица была найдена в спальне князя, где явно что-то искали. Однако вы, Михаил Александрович, отчего-то не сказали никому о том, что вчера после праздника в вашей комнате учинили погром. – Она выразительно вскинула брови, глядя на бледного Голицына, но так и не упомянула вскрытый сейф. – Золочёная пуговица. С рельефом. Два скрещённых пушечных ствола. Символ Французской Республики.

Она обвела комнату вопросительным взглядом.

– Кто из присутствующих мог обронить такую вещь? Полковник? У вас, наверное, много трофеев, но вряд ли среди них встречаются столь специфические.

Бражников, нахмурившись, мотнул головой:

– Помилуйте, никогда не носил иностранную мишуру. И в комнате Михаила Александровича вчера не бывал. Свидетели могут подтвердить.

– Сергей Владимирович, – обратилась Варя к князю Дашкову, – вы, кажется, тоже получали образование во Франции? Могла ли это быть ваша пуговица?

Дашков смерил её взглядом, полным высокомерного раздражения.

– В моё время, барышня, в Париже учились уму-разуму, а не занимались глупостями. У Политехнической школы, где я имел честь числиться, был именно такой герб, но с тех пор столько воды утекло. Прежние наряды мне давно не впору во всех смыслах. Нелепо предполагать обратное.

– Совершенно верно, – кивнула Варя. – Это символ Парижской Политехнической школы – одного из самых престижных инженерных училищ. Того самого, где, как нам известно, уже несколько лет учится, – она снова посмотрела на Жоржа, – Георгий Михайлович Голицын.

В комнате пронёсся вздох. Варя подошла к Венере.

– Венера Михайловна, вы узнаёте эту вещь?

Венера, тихо всхлипывая, с трудом оторвала взгляд от брата и кивнула:

– Да. Кажется, я видела у Жоржа такие пуговицы и запонки… – её голос сорвался.

– Merci, – тихо сказала Варя. – Владелец этой пуговицы никак не мог заявить о её потере. Потому что официально его здесь не было. И потерял он её, вероятно, в спешке или волнении, когда искал нечто очень важное.

Она положила пуговицу на стол и взяла из свёртка последний предмет – клочок бумаги с фрагментом текста.

– Это – обрывок письма из юридической конторы. Его нашли в служебном помещении, где кто-то в панике сжигал бумаги. Уцелело немного, но достаточно, чтобы сделать выводы. Здесь говорится об оформлении опекунства над несовершеннолетней сестрой при живом отце, не имея на то его прямого распоряжения в завещании, – она сделала драматическую паузу, – что крайне проблематично. Почти невозможно.

Варя перевела взгляд с бумаги на князя, чьё лицо стало каменным, а затем – на Жоржа, который глядел на неё в немой ярости.

– Мотив начинает проясняться, не правда ли? Гадание, призраки, испуг отца… Всё это могло быть лишь прелюдией к шантажу. «Верни меня в завещание, признай наследником, или твой дом, твоя дочь, твой рассудок – всё будет разрушено мистическим кошмаром». А если шантаж не сработает… – Варя медленно выдохнула, – тогда оставался другой, чудовищный путь к опеке над Венерой и контролю над родовым состоянием. Путь, который открывался лишь в случае смерти отца.

Воронцова сделала паузу, позволяя собравшимся осмыслить её слова.

Все глаза были прикованы к Жоржу. Мадам Делакроа прижала руки к шее, словно ей не хватало воздуха. Дашков же, напротив, ехидно ухмыльнулся, будто не сомневался в подобном исходе для них всех.

Акт любви и амбиций обернулся актом расчёта и предательства. И Варя, чувствуя, как сжимается от жалости сердце, уже знала, что самое страшное – впереди.

Она положила клочок бумаги на стол рядом с пуговицей и снова взяла в руки самый страшный экспонат. Тот самый флакон «Джики», холодный и тяжёлый.

– Но между планом и его исполнением всегда стоит человек. Его страх, совесть и та последняя черта, которую он готов переступить. Акт третий. Предательство и отравление.

Воронцова снова подняла флакон так, чтобы все увидели его изящную, аптекарскую форму. Она чувствовала, как от напряжения начинает болеть голова, а по шее от затылка за ворот стекает капля пота. Но отступать было нельзя.

Она повернулась, показывая всем пузырёк от парфюма, и встретилась глазами с Яковом, который чуть заметно ей улыбнулся. В этой лёгкой перемене мимики гордости за неё было больше, чем в любых словах похвалы. Безмолвная поддержка, которая заставила Воронцову приосаниться и продолжить с новой энергией:

– Этот флакон – ключ ко всему. Аглая берегла его, как и прочие подарки и письма от Георгия Михайловича. Он был для неё святыней, символом любви и обещанного счастья. Но в эту изящную склянку влили вовсе не духи.

Она с небольшим усилием откупорила пробку и подошла к Эскису, чтобы протянуть ему:

– Доктор, вы не определите по запаху, что могло быть внутри?

Все взгляды устремились на Алексея Константиновича. Тот, не меняясь в лице, чуть наклонился, сделал осторожный вдох на расстоянии и снова выпрямился.

– Цианистый водород, полагаю. Весьма характерный запах синильной кислоты. Думаю, экспертиза это подтвердит. Внутри пузырька – быстродействующий смертельный яд. Несколько капель, неосторожное вдыхание паров… – Он бросил тяжёлый взгляд на Жоржа. – Смерть наступает почти мгновенно.

Мадам Делакроа ахнула и перекрестилась. Венера уткнулась лицом в плечо Эмилии. Губы князя Голицына задрожали, когда он схватился за край каминной полки, пытаясь устоять на ногах. Он отвернулся, не в силах ни прервать речь Воронцовой, ни смотреть на сына.

– Теперь представьте себе эту сцену, – продолжила Варя. Она глядела на Жоржа, но говорила для всех, восстанавливая картину событий шаг за шагом. – Ночью после гадания, когда «падение звезды» и «мёртвая птица» уже обрели своё мистическое свершение, но ответ юриста об опеке оказался неутешительным, Георгий Михайлович решается прибегнуть к последнему, самому отчаянному методу. Тому, который оставит его единственным наследником, даже если завещание неумолимо.

Ропот прошёлся по комнате. Он поднялся волной, которая заглушила рассказ Воронцовой. Анфиса подала голос и потребовала незамедлительно вызвать полицию. Дашков обвинил Варю в бредовых фантазиях. В ответ на последнее Герман Борисович громко возмутился, заставляя князя замолчать либо выйти из комнаты.

– Тишина! – прогремел полковник Бражников так яростно, что все голоса разом умолкли. – Дайте девице договорить!

Воронцова с благодарностью чуть склонила голову в его сторону, а после быстрее и громче произнесла:

– Аглая узнала о планах Георгия Михайловича и отказалась в них участвовать. Смею предположить, что она пригрозила раскрыть весь их замысел князю. – Варя сделала шаг к Жоржу. – На этой почве вы с ней поссорились. Там, у пруда, возле кустов сирени. Говорили о предательстве – её предательстве ваших «благородных» планов. Она выхватила у вас флакон и вылила почти весь яд на землю, чтобы разом покончить с этим кошмаром. Вы отняли у неё склянку и в ярости швырнули её в кусты. Вы схватили Аглаю за руки. Боролись. Она вырывалась. Затем упала и расшиблась насмерть. Или, быть может, это вы толкнули её?

Варя перевела дух. Останавливаться было нельзя, поэтому она с напором продолжила свою обвинительную речь:

– Увидев, что натворили, вы решили доиграть спектакль до конца – перенесли её тело под старую иву к самой воде. Чтобы всё выглядело как несчастный случай. И как логичное пугающее исполнение самой страшной части пророчества. «Могила». Вы надеялись, что мистика, страх, общая паника – всё скроет следы борьбы и настоящую причину её смерти. Вы сделали из трагедии декорацию, а из убитой возлюбленной – часть своего грязного плана. И после её смерти вы не остановились. Напротив, принялись уничтожать улики: украли из комнаты Аглаи и сожгли ваши письма, которые могли раскрыть правду о ваших с ней планах. Затем рылись в комнате отца в поисках компромата на свою семью. А после?.. Георгий Михайлович, что вы хотели устроить после того, как разъедутся гости? Нашли бы способ завершить начатое, а потом вернулись бы в Париж как ни в чём не бывало?

Воронцова наконец замолчала. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

Вопрос повис в воздухе. В комнате было так тихо, что даже дыхание казалось преступно громким. Все смотрели на Жоржа, который стоял, опустив голову. Его плечи содрогались – то ли от злости, то ли от сдерживаемых рыданий.

Но Георгий Михайлович вовсе не собирался ни плакать, ни оправдываться. Он дослушал Воронцову до этого самого момента стойко и с относительным достоинством. И лишь теперь вскинул голову и с горькой усмешкой отчеканил ей в лицо единственное слово:

– Дура.