Серое утро прокралось в комнату без спроса, заменив собой бархатную тьму ночи. Оно не пришло с рассветом. Рассвета, видимо, не случилось вовсе. Просто чёрный потолок постепенно стал пепельным, а затем слился с грязно-кремовыми обоями в одно сплошное унылое пятно. Варя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к новым звукам: не к скрипам и шорохам, а к мерному тиканью ходиков и монотонной капели за окном.

Оттепель. Слово, ещё вчера сулившее облегчение от внезапно ударившего мороза, сегодня прозвучало как приговор.

Воронцова поднялась и подошла к окну. За стёклами открывался жалкий вид. Величественный парк Озёрок производил удручающее впечатление. Снег, ещё недавно лежавший пушистым, искристым ковром, осел, потемнел, стал зернистым и грязным, как крупная соль, смешанная с пеплом. Все дорожки расчистились от белизны, обратившись в месиво. С крыш капало. Веяло промозглой сыростью, ещё более неуютной, чем снег с дождём в пятницу вечером, когда девушки только ехали сюда.

Вся благородная, подёрнутая инеем красота усадьбы таяла на глазах, обнажая унылую осеннюю сущность этих мест. И над всем нависал низкий свинцовый потолок облаков, не обещавший ни солнца, ни снега – лишь бесконечную тоскливую сырость с лёгкой моросью, будто просеянной сквозь сито.

Варя отвернулась от окна. Ночью она так и не смогла нормально уснуть и теперь чувствовала себя совершенно разбитой. Веки налились тяжестью, в висках стучала тупая боль. Нестерпимо сильно захотелось выйти на воздух и подышать, пусть погода и не располагала к прогулкам вовсе, а час был неприлично ранним для променада, тем более в одиночку.

Воронцова решила, что выйдет лишь ненадолго: немного освежит голову, прояснит мысли и возвратится в дом ещё до завтрака.

Она отошла от постели, на которой безмятежно посапывала Эмилия, и начала одеваться. Варя выбрала простое, не стесняющее движений шерстяное платье тёмно-зелёного цвета, лишённое оборок и кружева; плотные чулки и удобные ботинки на низком устойчивом каблуке, в которых можно было пройти по грязи и не упасть. Сверху Воронцова натянула своё невзрачное институтское пальто, жёсткое, но тёплое, а голову покрыла шерстяным платком.

Все – и гости, и хозяева, и часть прислуги – ещё спали, сражённые усталостью, напитками и тяжёлыми мыслями. Воронцова без труда выскользнула в коридор и спустилась на первый этаж. Там она встретила единственную горничную, которой вскользь объяснила, что собирается немного прогуляться, если вдруг её хватятся. Та лишь присела в почтительном реверансе вместо ответа и отперла ей парадную дверь. Так Варя без затруднений вышла на улицу.

На крыльце она втянула носом воздух. Он был сырым, холодным и пах скорее весной, чем зимой или осенью.

Весь сад, ещё вчера чёткий в своих снежных контурах, сегодня тонул в молочной, низкой дымке. Туман, смешанный с мелкой моросью, стлался над землёй, скрывая дальние аллеи и превращая парк в череду неясных силуэтов. Под ногами хрустело не снегом, а снежным месивом – смесью воды, грязи и полурастаявшей ледяной крошки. Воронцова сделала несколько неуверенных шагов в сторону пруда, и её ботинки тут же заскользили по холодной жиже. Чтобы не испачкаться и не поскользнуться, ей пришлось сойти с дорожки на самую кромку снега. Но далеко Варя отойти не успела.

Из тумана, словно вызванная её непрерывными мыслями о преступлении, возникла женская фигурка в потёртом мешковатом ватнике. Воронцова с первого взгляда признала Марусю, молодую горничную и соседку по комнате покойной Аглаи, к которой они наведывались минувшей ночью. Она шла от строений скотного двора, чуть сгорбившись, с двумя пустыми вёдрами в красных от холода руках. Увидев Варю, девушка вздрогнула и едва не выронила вёдра.

– Маруся! – радостно окликнула её Варя и заспешила навстречу. Она старалась выбирать путь по редким островкам более плотного снега. – Как замечательно, что я тебя повстречала. Подожди минуту!

Девушка замерла, словно пригвождённая к месту. Испуг в её глазах сменился растерянностью.

– Барышня… Варвара Николаевна, – пробормотала она, беспомощно озираясь, будто искала неведомого спасения в тумане. – Что вы так рано и одна? На дворе-то слякоть. Измараетесь, поди, вокруг дома гулямши.

Воронцова пропустила мимо ушей её вопросы. Она решила, что нужно действовать как можно быстрее, пока Маруся не опомнилась.

– А ты далеко ходила? – Варя попыталась говорить дружелюбно, но, кажется, лишь ещё больше сбила с толку несчастную служанку.

– Так ведь нет, недалеко. – Маруся растерянно тряхнула вёдрами, и те загремели. – Я всегда на дворе помогаю, ежели надобно.

Варя подумала, что пользоваться чужим смятением – низко и недостойно, однако раз уж такой шанс представился…

– Прекрасно. А ты знаешь, где именно нашли Аглаю? – напористо спросила она, подойдя ближе. – Покажи мне это место. Да поточнее.

– К чему вам? – мотнула головой горничная, и румянец на её круглых щеках приобрёл жгучий оттенок.

– Хочу взглянуть, вдруг увижу что-то, что полиция проглядела.

Маруся отпрянула, будто её ударили, и выронила вёдра. Те с дребезжанием упали в грязь.

Лицо горничной исказилось суеверным ужасом.

– Ой, барышня, да что вы! Не след туда ходить-то! Грех это, покойницу тревожить до похорон. А ну как вы за нею, а она потом за вами увяжется, душа беспокойныя, стало быть, – забормотала она, крестясь дрожащей рукой. – Да и мне некогда, ей-богу. Дел по горло. Анфиса Митриевна убьёт, коли задержусь.

Она бойко подхватила вёдра.

– Никто не узнает, – настаивала Варя и преградила ей путь. – Только покажи направление. И всё. Я сама дойду.

Под этим неумолимым давлением сопротивление Маруси сломалось. Она, не поднимая глаз, махнула мокрым рукавом в сторону тумана.

– Вон там тропка есть к пруду. Аглаю под старой ивой нашли, что корявая вся. У самой воды лежала, – отрывисто проговорила она. И, словно боясь, что её заставят идти туда, резко дёрнула головой. – Простите, барышня, ей-ей, некогда мне. Наругают.

И, не дожидаясь ответа, она шмыгнула в сторону кухни, побрякивая вёдрами. Горничная быстро растворилась в серой пелене. Варя задумчиво посмотрела ей вслед. Страх Маруси стал сильнее любопытства или даже долга.

Она побрела в указанном направлении. Ботинки чавкали и хрустели в рыхлом мокром снегу, перемешанном кое-где с грязью.

Картина, которая открылась Воронцовой у пруда, была безрадостной до отчаяния. Берег, должно быть, аккуратный и подмёрзший ещё пару дней назад, теперь представлял собой размытое, глинистое месиво. Тёмная и неподвижная вода подступила почти к самым корням старых деревьев. Следов вокруг не было никаких. Ни кровавых, ни следов борьбы, ни отпечатков сапог. Ни даже свидетельств того, что здесь вообще когда-то нашли тело и забрали, натоптав. Оттепель поработала на совесть. Она всё смыла, спрессовала, растворила в грязи. Лишь несколько скользких камней, которыми когда-то была выложена декоративная кромка, торчали из жижи, как крошечные надгробия.

В глаза бросились обломанные ветви ивы, что низко склонялись к воде, словно оплакивая то, что здесь произошло.

Варя медленно повернулась вокруг себя в поисках того, за что мог бы зацепиться взгляд. Она чувствовала, как ледяная сырость проникает сквозь подошвы ботинок, а горькое разочарование подступает к горлу.

Природа со всем присущим ей равнодушием уже помогла убийце замести следы. Она опоздала. Опоздала вчера, опоздала и сегодня. Осталась лишь тягостная пустота места, где оборвалась чужая жизнь в гнетущей тишине волглого, спящего парка.

Воронцова упрямо исследовала глазами бессмысленный пейзаж, но ни единой интересной детали не видела, как ни старалась.

Мучительное чувство бессилия заставляло её медлить. Вот-вот прозвонят к заутрене, соберутся гости, все пойдут на торжественное богослужение, затем начнётся прощальное чаепитие, и они уедут. Покинут дом Голицыных, оставив за спиной неразгаданную тайну. От этих мыслей горечь разочарования подступала к горлу.

Не в силах сразу вернуться к нарядному, лживому миру светских радостей, Варя побрела вдоль пруда, чтобы оказаться подальше от зловещей ивы. Она решила обойти водоём вокруг и лишь потом возвратиться.

Здесь берег был выше. Он порос прошлогодним сухим бурьяном: жёсткими, побуревшими стеблями татарника и репейника и голыми, мокрыми кустами сирени. Снег здесь лежал неровно, подтаявшими наносами. Приходилось быть осторожной, чтобы не оступиться на промёрзшей палой листве, что скрывалась под тонким ледяным слоем. Ничего примечательного, если разобраться.

Но вдруг среди хаоса серых и коричневых тонов её глаза выхватили единственную точку света – слабый стеклянный блеск.

Сердце ёкнуло в смутной надежде.

Не раздумывая, Варя полезла прямиком сквозь колючие заросли. Мокрая ветка сирени хлестнула её по лицу, а комок липкого, зернистого снега, провалившись под ногой, забился за голенище ботинка. Только Воронцову это не остановило. Чтобы дотянуться до блестящего в кустах предмета, ей пришлось ухватиться за кривой, замшелый ствол. Варя наклонилась и вцепилась в предмет, вмёрзший в сугроб. Одним быстрым рывком она вытащила маленький пустой флакон.

Он был красив. Даже несмотря на грязь. Стильный, дорогой, с характерной прямоугольной формой, чем-то напоминающей изящный аптекарский сосуд. Стекло было толстым, матовым у основания и прозрачным у горлышка. На размокшей этикетке красовалась рельефная надпись: «Jicky».

Варя знала эти духи. «Джики» от Герлена. Они вошли в моду ещё в юности её матери, в девяностые, и оставались фаворитами у прогрессивных, смелых женщин, не боявшихся их дерзкого, почти мужского аромата. Матушка до сих пор ими охотно пользовалась, когда представлялся подходящий повод. Удивительная находка для места, где неподалёку нашли тело горничной.

Или не столь уж удивительная, если принять во внимание страстную любовь этой самой горничной к французским духам.

Внутри на донышке сохранилось несколько капель жидкости. Почти бессознательно Варя открыла флакон и поднесла его к носу, чтобы уловить последние следы парфюма. И замерла.

Вместо ванили, лаванды и цитруса она почувствовала едкое щекотание в носу, как от нашатыря, только слаще. Сделав осторожный вдох, Воронцова ясно различила резкий, тошнотворно-миндальный дух.

Варя отняла флакон от лица и в изумлении вскинула брови.

По первому впечатлению это был вовсе не тот нежный запах сладкого миндаля в печенье, а горьковатый, знакомый каждому, кто хоть раз колол его на кухне для марципана.

На уроках химии в Смольном им редко позволяли работать с настоящими реактивами. Однако о некоторых смертельно опасных веществах им всё же рассказали. Варя знала, что означает запах горького миндаля. Так пахнет цианистый водород. Один из самых коварных и быстродействующих ядов.

Догадки возникали одна за другой, составляя леденящие душу цепочки. Место убийства было именно здесь? Не у воды, а тут, в этих кустах?

Воронцова огляделась со всем вниманием. Чуть в стороне от сирени грязь темнела отчётливее. Высокие сухие травы – поломаны. Это были следы борьбы? Или просто кто-то недавно прошёл? Быть может, натоптала полиция, которая приезжала, чтобы зафиксировать смерть и несчастный случай. Эскис сказал, что Аглаю принесли к пруду уже мёртвой. От этого места до ивы, где обнаружили тело, шагов пятьдесят, не меньше. Или она сама дошла туда, умирая? Флакон – её? Или это флакон убийцы, выпавший из его кармана в момент борьбы? Наполненный ядом, а не духами флакон…

Если это яд, как он был использован? Капля на платок? Подмешан в питьё? Она посмотрела на камни, которыми неподалёку был окаймлён пустой цветник. Это были крупные, острые гранитные булыжники, которые отчётливо выделялись в снегу.

Варя подошла, чтобы взглянуть поближе и убедиться: об такой, упав, запросто можно разбить голову. Или ими же можно было разбить голову, чтобы сымитировать это самое падение.

Картина становилась всё более зловещей. Убийца был расчётлив, методичен и обладал доступом к смертоносному яду. И он явно не хотел, чтобы кто-то догадался, что Аглаю убили. Все должны были увидеть лишь несчастный случай и мрачное исполнение пророчества.

Но если убийца ориентировался на хладнокровный расчёт, то почему тогда избавился от флакона столь небрежно? Его ведь могли найти в любой момент.

Варя в смятении закусила губу.

Она снова накрепко закупорила пузырёк из-под «Джики» и сунула его в карман пальто. Как раз в тот момент, когда различила движение за деревьями слева от себя.

Из бесформенной дымки тумана, что скрывала дом, возникла мужская фигура, которую Воронцова признала по одной лишь осанке. При виде этого человека сердце предательски заныло, смешивая радость, обиду, волнение и болезненную гордость.

Яков шагал не по тропинке, а напрямик, через грязь и подтаявший снег. Его торопливые шаги были лишены всякой осторожности. Стоило ему завидеть Воронцову, как он пошёл ещё быстрее, переходя на пружинистый бег.

Утром Яков выглядел ещё более измотанным, чем вчера в спальне князя. Тёмные тени легли под тёплыми карими глазами, резче обозначились скулы, а обветренные губы были плотно сжаты. Он сутулился, а руки глубоко засунул в карманы старого, видавшего виды драпового пальто. Выцветший вишнёвый платок на шее был повязан кое-как, а головной убор он и вовсе забыл надеть. Отросшие чёрные кудри пребывали в беспорядке.

Он приблизился без светских церемоний и поклона, будто на подобные глупости у него не осталось времени.

Варя инстинктивно сжала в кармане флакон, но не отступила. Она встретила его приближение неподвижным, выжидающим взглядом. Только подбородок вскинула с вызовом.

Он остановился в двух шагах. Его сбившееся дыхание вырывалось короткими белыми клубами.

– Искал вас, – хрипло выдохнул он. – Думал, вы ещё спите или уже в церковь собрались. – Он коротко, без всякого выражения, окинул взглядом её растрёпанные волосы, чуть выбившиеся из-под платка, и пальто, к подолу которого пристал мелкий сор из кустов. – Варвара Николаевна, мы должны поговорить. Сейчас. Пока никто не видит.

Не дожидаясь её вопросов или упрёков, Яков вытащил руку из кармана пальто и протянул Варе маленький плоский предмет. Этот неловкий, торопливый жест выглядел бесповоротной капитуляцией.

– Mon Dieu, – чуть слышно прошептала она.

Воронцова осторожно взяла у него тонкий блокнот размером не больше ладони. Его обложка из потрёпанной шагреневой кожи была тёмной, почти чёрной, с обтрепавшимися уголками и поблёкшим тиснением. Блокнот выглядел старым, затасканным и бесконечно важным.

– Это я взял, – глухо произнёс Яков, нехотя отпустив его. – Вчера. Из сейфа. Ключа у меня не было, но я разбираюсь, как вскрывать такие замки. – Он сделал паузу, глотая воздух, и слова полились сбивчивым потоком: – Не смейте думать, что я… что это было против вас. Не смейте.

Варя не ответила. Её взгляд был прикован к коже, ещё хранящей тепло руки Якова. Дыхание замерло где-то в горле. Не веря своим глазам, она медленно открыла блокнот. Страницы были сплошь испещрены тесным, убористым почерком, колонками цифр, странными пометками.

– Когда я пришёл, – продолжал он с тем же напряжением, с лихорадочным желанием выложить всё, – в комнате уже был небольшой беспорядок. Кто-то успел побывать там до меня. Искал что-то. Может, тот же ключ, что вы забрали из кабинета. Но, видимо, этого так и не нашёл. Обыскал стол, ящики, но до картины не додумался. То ли про сейф не знал. То ли не умел отпереть без ключа. То ли не в сейфе дело было вовсе. Не могу сказать наверняка. Счастье, что мы с тем человеком не пересеклись.

Её продрогшие пальцы уже листали страницы, скользя по колонкам цифр, выхватывая фамилии, названия банков: «Credit Lyonnais… Banque de Genève…» Затем названия предприятий, которые значились в письме, что перед отъездом принёс ей Шаврин. Она почти не слышала ничего. Её ум, жаждущий разгадки, уже погрузился в эту криптограмму из чернил и бумаги.

– Я скрывал не для себя, – настаивал Яков, видя её отстранённость и понимая, что теряет даже крохи её внимания. – И не из вредности. Это не моя тайна, чтобы ею разбрасываться. Мне поручили эту книжицу достать, и точка. Не могу сказать, чей это секрет. – Он нервно облизал губы, будто борясь с собой, и добавил с какой-то почти отчаянной убеждённостью: – Смею лишь вас заверить, что человек этот по-настоящему порядочный. А мотив у него самый что ни на есть благой. С ним никакие секреты вашего высшего света с их попытками замести следы и рядом не стояли.

Он замолчал, наблюдая, как она, нахмурившись, водит пальцем по очередной строке. Её лицо вдруг сделалось невозмутимой маской концентрации.

– Я ночь не спал, – горячо прошептал Яков с нескрываемым болезненным отчаянием. – Всё думал над тем, что вы сказали. И я не могу жить, зная, что вы обо мне подобного мнения. – Он отвернулся, глядя в серую даль неба над голыми деревьями парка. Его следующая фраза прозвучала тише, но от этого лишь яростнее: – Мне непросто сейчас объясняться, никого не задев. И выбор сделать было непросто. Но знайте, что мне куда важнее, каково будет вам, а не мне.

Ответом было молчание.

Его слова разбились о броню её сосредоточенности.

Варя почти не слушала. Её сознание было там, в блокноте, где колонки цифр и подписи начали выстраиваться в зловеще знакомую картину. Она листала страницы всё быстрее, её глаза скакали от суммы к сумме, от даты к дате, выискивая общую нить. И вдруг она замерла. Её палец, дрогнув, остановился на одной и той же, раз за разом повторяющейся подписи в графе «ответственное лицо» или «бенефициар». Она не произнесла это вслух, но её губы беззвучно прочли два инициала, которые теперь горели на бумаге как клеймо: «Г. Г.»

Рот Вари округлился, выражая удивление. Весь её вид – настороженная поза, бледное лицо, застывшие пальцы на странице – воплощал собой потрясение.

Гул ветра, капель с веток, сбивчивая речь Якова, её собственное дыхание – всё это перестало существовать. В мире остались только две буквы, выведенные уверенным почерком: «Г. Г.».

Медленно, будто через силу, она оторвала взгляд от бумаги и подняла его на Якова. В её глазах не было ни вчерашнего гнева, ни обиды, ни даже лёгкого укора. Лишь пронзительный блеск торжества – тот самый, что зажигается в глазах сыщика, когда последний кусочек замысловатой головоломки занимает своё место.

– Яшенька, миленький, клянусь, я бы тебя сию же секунду расцеловала! – вдруг выпалила она. Её голос зазвенел от восторга.

– Что? – Он озадаченно мотнул головой. – Боюсь, вы меня не услышали. Я только что сказал…

– Все сделки. Все векселя, переводы, залоговые расписки, связанные с продажей активов в той самой финансовой пирамиде «Общества взаимного благоустройства», – перебила она и легонько постучала ногтем по странице. – Они все проведены через контору Голицына. И подписаны Голицыным.

Она сделала крошечную, но выразительную паузу, давая ему – и себе – осознать весомость сказанного.

– Но подписаны вовсе не М. Г., Михаилом Голицыным. – Её губы растянулись в безрадостную, сухую улыбку. – А Г. Г., Георгием Голицыным.

Имя, произнесённое вслух, повисло между ними, обрастая плотью и смыслом. Эти инициалы оказались ключом, отпирающим всё: и потайной ход, и «лакея» в кухне, и пустые флаконы в комнате горничной, и её смерть у пруда.

– Финансовые аферы, в которых мне было поручено разобраться, – Воронцова горько усмехнулась, прежде чем произнести вслух, – были делом рук не отца, а сына. Жоржа. Брата нашей Венеры Михайловны.

– Жорж? – Яков нахмурился. – Его имя упоминали слуги. Барский сынок.

– Именно, – кивнула Варя. – Изгнанный, обиженный, азартный Жорж, который, по словам сестры, мог «весь мир перевернуть ради того, что хотел заполучить». Он использовал имя, связи, а возможно, и бланки отца, чтобы вести свои тёмные игры с парижскими и женевскими банками. Он даже…

Воронцова запнулась. Она тяжело сглотнула и посмотрела на Якова, ища поддержки.

– С вами всё хорошо? – Он мягко взял её за плечи. – Вы бледны. Вам дурно?

Варя мотнула головой.

– Аглая что-то об этом знала. Она, вероятно, была его любовницей и соучастницей, посвящённой во все его планы. Может, шантажировала? Или просто стала угрозой – живым, любящим, а потому непредсказуемым свидетелем? – Воронцова умолкла, чтобы перевести дух. Из-за посетившей догадки ей и вправду сделалось не по себе. – Таков неизбежный закон, что ошибка идёт всегда следом за истиной[33], – пробормотала она, а потом, глядя Якову прямо в глаза, сказала: – Я знаю, кто и почему убил Аглаю.

Она стояла, держа в левой руке шагреневый блокнот – бездушное доказательство чужих грехов. Правой же Варя достала из кармана флакон «Джики» – эту изящную, ядовитую улику, пахнущую Парижем и смертью. Два мира, два преступления, сплетённые в тугой узел. Финансы и яд. Подлог и убийство. И всё это вело к одному человеку.

Её взгляд упал на озадаченного Якова. Его объяснения, его сбивчивые, полные мучительной искренности слова наконец достигли её сознания, пробившись сквозь шум собственного озарения. Он не предатель. Он – инструмент. Такой же, как и она сама. Его воля скована долгом перед Эскисом, её – тайным поручением Императрицы. Они оба – пешки в чужих, высоких играх, где одни тайны могут стать причиной раскрытия других тайн. Между ними возникло неловкое, хрупкое понимание. Молчаливое признание в том, что они – союзники, обречённые, связанные не доверием, а взаимной выгодой и странным, болезненным влечением, которое не смогли убить ни ложь, ни обида.

– Яшенька, я знаю, кто убийца, – увереннее повторила Варя. – Но одного знания мало. Нужно поймать его до того, как все разъедутся.

Она перевела взгляд с Якова на мрачный, затянутый туманом фасад усадьбы. Там, за этими стенами, уже просыпался дом. Все готовились к праздничной церковной службе.

– Что я могу для вас сделать? – с присущей ему прямотой спросил Яков.

Его готовность без колебаний ринуться в любое пекло вызвала у неё ласковую улыбку.

– Проводите меня к Эскису. Сейчас. Мне нужен его профессиональный совет. Он осматривал тело и должен подтвердить мою теорию. Ещё нам понадобится Герман Борисович для краткого разговора. Он всегда знает, как добиться, чтобы его слушали. Без него нам не обойтись. А потом мы положим конец всей этой чудовищной мистификации.