Убить мог кто угодно. Лица гостей всплывали перед закрытыми глазами, как карты в колоде: надменное – мадам Делакроа, жёлчное – князя Дашкова, суровое – полковника Бражникова. Мотивов набиралась целая коллекция: отомстить Голицыну за старую обиду, испортить именины его дочери, отвлечь всеобщее внимание от назревающего финансового краха или просто свести личные счёты.

Но что, если Аглаю убили по поручению самого Михаила Александровича? К примеру, если она узнала о его финансовых махинациях и попыталась шантажировать? Это бы объяснило его желание выставить всё несчастным случаем.

Размышления Вари прервал отчётливый звук шагов в коридоре. Они были лёгкими и осторожными. И замерли прямо возле их порога.

Медленно, стараясь не скрипнуть половицами, Воронцова подошла к двери. Рука легла на холодную ручку. Глубокий вдох – и она резко дёрнула её на себя.

В узкую щель хлынул бледный лунный свет, падающий из высокого коридорного окна. В его сизом сиянии стояла Венера. В длинной ночной рубашке из тончайшего батиста, с накинутой на плечи пуховой шалью, она казалась неземным, хрупким созданием с по-детски жалостным выражением лица: губы дрожали, а большие глаза влажно блестели от слёз.

Увидев Варю, она вздрогнула.

– Венера Михайловна? – удивлённо прошептала Воронцова, выскользнув к ней в коридор. – Всё ли хорошо, mon ange? Быть может, послать за доктором Эскисом? Он наверняка ещё не спит, а если даже и лёг…

– Я не могу, – шёпотом перебила её Венера. – Додо заснула, а у меня в ушах всё звучит эта пустая бальная музыка… и ещё скрипы. Мне всё чудится, что кто-то беспрестанно ходит за дверью. Выгляну – никого. Я с ума схожу, наверное. – Она беспомощно обняла себя руками за плечи. – Известное дело, впасть в помешательство из-за потрясения. Мне невыносимо страшно одной. Хотела в кухню сойти, молока тёплого попить. Сходишь со мной, Варенька?

В её просьбе не было каприза, только беззащитная потребность в живом существе рядом. Варя, ещё секунду назад готовая к встрече с невидимой угрозой, почувствовала, как напряжение спадает, сменяясь острой жалостью. Она кивнула и, прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить Эмилию, взяла Венеру за руку.

– Отчего же не сходить? – улыбнулась она. – Только темень такая. Надо было хоть свечку взять.

– В кухне лампы есть. Там возьмём одну. Идём. Не заблудимся.

Венера потянула её за собой к той самой чёрной лестнице, которой воспользовалась Варя прошлой ночью. Они спустились и прошли по узкому коридору в крыло, где располагались кухни и прачечные. Здесь становилось ясно, что дом вовсе не спит полностью, а тишину соблюдают на барской половине, чтобы не помешать ни хозяевам, ни гостям спокойно почивать. Из приоткрытой двери в большую кухню лился широкий клин жёлтого света и доносились приглушённые голоса, звон посуды и плеск воды. Праздничный день закончился для господ, но не для слуг.

Венера открыла шире тяжёлую дверь, и их встретил яркий свет нескольких керосиновых ламп, висящих над длинными столами. В душном воздухе плавали влажные пары. Вдоль стены у огромных медных раковин выстроилась цепочка из трёх молодых горничных. Одна, закатав рукава по локоть, с красными от горячей воды руками, яростно намывала в огромном тазу горы фарфоровых тарелок, чашек и столового серебра. Мыльная пена вздымалась белой шапкой. Вторая, стоя рядом, ополаскивала вымытое в чистой холодной воде из крана. Третья тщательно вытирала сухим вафельным полотенцем каждую вещь до блеска, прежде чем унести её в буфетный шкаф. Женщины работали споро, но без суеты. В процессе они вполголоса переговаривались.

Появление двух барышень в ночных одеяниях произвело молниеносный эффект. Звон посуды прекратился. Все три девушки замерли, уставившись на них испуганными глазами, в немом вопросе, готовые к выволочке. Та, что мыла, даже выронила серебряную ложку обратно в таз с громким всплеском.

Княжна, слегка смутившись, сделала шаг вперёд, выходя на свет.

– Венера Михайловна, голубушка! – первой спохватилась та, что стояла с полотенцем. – Что стряслось? Неужто мы так грохочем, что вашу милость разбудили? Или понадобилось чего? Так мы мигом…

– Всё в порядке, милые мои, ничего не нужно, – мягко заверила княжна. Её слова вернули служанкам некоторое спокойствие. – Вы тут вовсе ни при чём. Нам с Варварой Николаевной просто не спалось. Пришли попить молочка. Вы уж продолжайте работу, не обращайте на нас внимания. Мы сами себя обслужим.

Она улыбнулась им той же усталой, но доброй улыбкой и двинулась к громадной чугунной плите, которая всё ещё теплилась.

Горничные, переглянувшись, нерешительно вернулись к своему занятию, но теперь их движения стали тише, а взгляды то и дело украдкой устремлялись на нежданных гостей.

Варя наблюдала, как Венера уверенно нашла кастрюльку, налила в неё молока из глиняной крынки и поставила на огонь. Будто и не изнеженная аристократка вовсе, а вполне домовитая хозяйка.

– Воспитание в Смольном и ненавистное дежурство в институтской кухне, кажется, принесли плоды, – устало улыбнулась княжна. – Хоть что-то пригодилось, кроме французских глаголов.

Венера достала из буфета две большие керамические кружки, расписанные гжелью, налила в них молока и добавила по ложке мёда из банки, которая стояла на открытой полке среди прочих.

Смолянки уселись на грубые табуреты у стола, в стороне от работающих горничных. Жёлтый свет лампы, висевшей прямо над ними, создавал уютный островок. От чугунной плиты волнами исходило тепло, которое приятно согревало голые щиколотки. Пар от молока и плеск воды были гипнотически успокаивающими.

Венера, укутавшись в шаль, прижала к груди кружку. Её пальцы мягко забарабанили по фаянсу.

– Спасибо, что пошла со мной, Варенька, – тихо сказала она, не поднимая глаз.

– Разве же мы не подруги, чтобы я тебя одну бросила? – сидящая рядом Воронцова слегка толкнула её плечом. – Кроме того, молоко с мёдом я до страсти люблю.

Она опустила нос к самой чашке и с наслаждением втянула сливочно-медовый запах.

Венера улыбнулась. Сделала маленький глоток и после небольшой паузы добавила:

– Мне кажется, у меня никогда не было близкой подруги. Вот такой, как у вас всех. С которой можно обо всём говорить и любые секреты доверить. Я вам с Мариной, честно признаюсь, даже завидовала. Вы столько лет дружили.

– Нам? – Варя подула на молоко. – Мы так крепко рассорились с ней, что, боюсь, о прежней дружбе говорить не приходится.

– Ну, не скажи, – княжна пожала плечами. – Вы, может, и рассорились, а она всё же ни одной твоей старой тайны никому не разболтала. Так, язвит потихоньку. Но это у неё пройдёт, думаю.

В последнем Варя сильно сомневалась. Настоящих её секретов Быстрова не знала, да и рассказывать ей Воронцова ничего более не собиралась, потому что Марина совершенно утратила прежнее доверие. Обсуждать эту горькую тему с Венерой не хотелось, поэтому она просто спросила первое, что пришло на ум:

– Так уж у тебя и ни одной близкой подруги никогда не было?

– Боюсь, что нет. Кроме Аглаи, конечно. – Голос Венеры дрогнул, но она продолжила: – Она ведь была всего на два года старше. Я говорила, мы с ней вместе выросли. Когда Жорж уехал, а мама умерла, она была единственной, с кем можно было поговорить без опасений, что меня осудят, если наговорю лишнего. Она никогда не была просто горничной. Аглая всё понимала.

Княжна умолкла, глотая комок в горле. Варя положила руку ей на локоть – жест поддержки, не требующий слов.

– Её все в доме любили, – прошептала Венера, и в её голосе прозвучала горькая гордость. – Особенно наш Жорж.

Она отпила немного остывающего молока. Варя не стала вмешиваться в ход её мыслей.

Какое-то время не было ничего, кроме звона посуды и плеска воды из той части кухни, где работали девушки. Наконец княжна вздохнула и продолжила:

– Он даже думал на ней жениться. Говорил отцу. Не раз. Но папенька, конечно… – Венера безнадёжно махнула рукой, изобразив тот самый жест, который означал категорический, возмущённый отказ.

Варя почувствовала, как внутри всё напрягается. Вот оно, живое звено, связывающее убитую девушку, уехавшего наследника и тлеющий в доме скандал.

– А какой он из себя, твой брат? – спросила Воронцова как можно небрежнее, будто из простого любопытства. – Я ведь его никогда не видела. Ты даже фотокарточек нам не показывала.

Венера повела плечами, отчего шаль сползла до локтей.

– Жорж? – Она слабо улыбнулась. – Он всегда был нашим солнцем. Во всяком случае, для меня и Аглаи. Умный, такой весёлый, всё превращал в игру. И азартный страшно: в карты, в споры, в скачки – во всё влезал. Глаза у него так и горели. Высокий, статный. Настоящий красавец. – Её улыбка померкла. – Но вспыльчивый. Обидчивый. Если что не по нему, сразу взрывался. И тогда уж его было не остановить. – Княжна замолчала, а потом добавила с горьким восхищением: – Мне всегда казалось, что он мог весь мир перевернуть во имя того, что считал справедливым… или ради того, что хотел заполучить. Во что бы то ни стало.

Последние слова повисли в душном воздухе кухни, наполненном запахом тёплого молока и щёлока. Под убаюкивающий плеск воды горничные продолжали своё нескончаемое, молчаливое дело, стирая с посуды следы пира.

Венера и Варя допили молоко, и тёплая сытость немного разогнала ночной озноб. Княжна явно не торопилась возвращаться в пустую, страшную комнату. Будто нехотя, она взяла со стола одну из ламп. Попрощавшись с горничными, которые лишь робко улыбнулись в ответ, они вышли в тёмный коридор.

– А где была комната Аглаи? – спросила Варя, словно случайно вспомнив. – Давай заглянем попрощаться? Тихонько. Без шума. Так, чтобы никто не заметил.

Венера замерла, и в её покрасневших, усталых глазах вспыхнула смесь тоски и тревоги. Тоска пересилила.

– Неподалёку, – прошептала она. – Здесь, в этом же крыле. Пойдём. Только тихо. Аглая жила в комнате с Марусей, другой горничной. Та спит уже, наверное. Но мы одним глазком заглянем.

Они миновали несколько дверей дальше по коридору, и Венера остановилась у одной из них. Прислушалась. Тишина.

Княжна осторожно потянула за ручку.

Комнатка оказалась крошечной, тесной и очень скромной. Две узкие кровати, тумбочка между ними, шкаф у одной стены, сундук – у другой и маленькое окошко, завешенное застиранными кружевными шторами. В уголке на полке стояли иконы.

На одной кровати, укрывшись до подбородка одеялом, спала девушка – та самая Маруся, с которой Аглая делила комнату. На другой кровати одеяло было аккуратно сложено. Сверху сиротливо лежала подушка.

Шум шагов и свет лампы разбудили спящую. Девушка коротко вскрикнула от испуга и вскочила, уставившись на них полными ужаса глазами, будто перед ней стояли не две девицы в сорочках, а дух усопшей Аглаи.

– Тише, тише, Маруся, это я, – быстро зашептала Венера, подходя к ней. – Мы не хотели тебя напугать. Лишь собирались заглянуть в уголок Аглаюшки. Проститься.

Пока Венера успокаивала перепуганную, бормочущую что-то о безжалостных барышнях и ночном времени служанку, Варя задержалась у порога, окинув комнату придирчивым взглядом. Она старалась не упустить ни одной важной детали.

На сундуке лежала стопка книг. Не две-три, а добрый десяток. Потрёпанные томики в приличных переплётах – русская классика, возможно, даже переводные романы. Пара учебников и справочников. И толстое издание по ботанике. Для горничной – невиданная роскошь и признак особого статуса.

Варя заметила прибитые сбоку к шкафу крючки. На них аккуратно висели пучки сушёных трав, перевязанные бечёвкой. А на самом шкафу стояли несколько небольших тёмных склянок с какими-то настоями.

Венера, заметив её взгляд, тихо пояснила:

– Аглаюшка хорошо в травах разбиралась. Её покойная бабка научила. Я говорила, помнишь? Она могла от любой болячки чай заварить.

Варя рассеянно кивнула и прошла в комнату мимо Венеры, потому что её внимание привлёк блеск на подоконнике. Она приподняла шторку и обнаружила нечто особенное, что поразило её куда больше, чем травы и деревенские припарки.

Целая коллекция флаконов. Изящные, с тонким горлышком, с рельефными буквами на этикетках. Французские духи. Даже пустые, они были вымыты и расставлены с трогательной, почти религиозной бережностью, как драгоценные безделушки. В нескольких парфюм ещё сохранился у донышка, а один даже оказался почти полным.

Венера, утихомирив Марусю, подошла и тоже посмотрела на флаконы. Грусть в её глазах сменилась горькой нежностью.

– Книжки и духи ей Жорж дарил, – печально произнесла княжна. – Присылал из Парижа. Он, кстати, учится в той же Политехнической школе, где когда-то дядюшка Сергей Владимирович получал образование. Веришь, что наш премилый дядя несколько лет провёл во Франции? По нему ведь и не скажешь.

– Соглашусь, пожалуй. – Варя слегка нахмурилась, разглядывая коллекцию на подоконнике.

– Жорж много Аглае писал, когда время было. – Венера вздохнула. – Мне кажется, даже поболее, чем мне.

Сердце Вари заколотилось в порыве отчаянной надежды.

– А письма? – спросила она, оживившись. – Где она их хранила?

Вопрос заставил вздрогнуть и Венеру, и Марусю. Заспанная горничная, всё ещё сидя на кровати, испуганно показала на тумбочку:

– Там, барышня. В верхнем ящике. Под платочками. Она их там держала. Святое место у неё было прям-таки.

Венера, движимая внезапным порывом – то ли памяти, то ли желания прикоснуться к последнему, что связывало её с подругой, – опустилась на колени и потянула ящик.

Он открылся легко. Внутри лежали аккуратно сложенные, но явно старенькие носовые платки и несколько свёрнутых лент, но больше ничего. Ни конвертов, ни пожелтевших листков.

Маруся, побледнев, перекрестилась.

– Она же всегда тут их держала, – растерянно забормотала она. – Я не брала, Христом Богом клянусь, руки бы не подняла. Никогда её вещей не касалась, барышни. Даже когда не стало её. Сами видите. Тут всё, как при ней. Пока Анфиса Митриевна не приказала бы, я бы ничего не тронула.

Варя не слушала её. Она смотрела на пустой ящик, и все обрывки мыслей, догадок и улик вдруг сложились в один простой вывод. Кто-то уже побывал здесь. Кто-то, кому было жизненно важно уничтожить самую явную, самую опасную связь между Георгием Голицыным и убитой горничной. Тот, кто забрал блокнот из сейфа, позаботился и о письмах. Работа была проведена на совесть. Остались лишь безмолвные свидетели: книги, флаконы и пучки сушёных трав, которые, вероятно, ничего не значили.

– Пойдём, – твёрдо сказала Варя, беря Венеру за руку. – Мы только зря Марусю переполошили. Глядишь, обморок с ней сделается. – Она улыбнулась напуганной горничной: – Маруся, милая, ты нас прости. Мы уже уходим. А ты спи дальше. И никому не говори, что мы заходили. Даже Анфисе, хорошо?

Девушка отрывисто кивнула.

Венера позволила поднять себя с колен. Её лицо было пепельно-бледным, словно у неё отняли ещё нечто очень важное.

Они молча вышли, оставив Марусю сидеть на кровати и шептать молитвы, глядя на иконы.

В коридоре, в кольце дрожащего света лампы, Венера вдруг схватила Варину руку с такой силой, что та вздрогнула.

– Их украли, да? – прошептала она, и её голос сорвался. – Письма. Значит… значит, она не просто так погибла. И Жорж… Господи, помилуй. Варя, что, если это всё из-за него? Что, если он что-то натворил? Или их любовь кому-то поперёк горла встала?

Варя не собиралась обманывать её пустыми утешениями. Она лишь крепче сжала холодные пальцы княжны.

– Завтра, – упрямо пообещала Воронцова, глядя прямо в её полные слёз глаза. – Завтра мы всё узнаем. А сейчас надо спать. Ты не одна, помнишь? Додо с тобой, а мы с Эмилией за стенкой. Если нужно, стукни, и я прибегу.

Они поднялись по тёмной лестнице. В свете от лампы это далось им легко и без приключений. Варя проводила Венеру до её комнаты, где сладко похрапывала Додо, обняв потрёпанный учебник по механике. Обменявшись последними безмолвными взглядами, они расстались.