Варя вернулась в бальный зал, как раз когда князь пригласил гостей в большую столовую. Огромные золочёные двери, ведущие в следующее помещение, распахнулись. На фоне общего движения появление Воронцовой прошло почти незаметно. Почти.

Марья Андреевна, от которой до сих пор не отходил Эскис, тут же поймала её взгляд. В прищуренных глазах читался немой вопрос. Варя ответила дежурной улыбкой, слегка приподняв плечи в едва заметном изящном движении. Будто и не отлучалась никуда вовсе, а просто стояла в стороне за колонной, чтобы немного отдохнуть от суеты праздника. Ирецкая только дёрнула бровью, но подходить с расспросами не стала. Её более занимала беседа с доктором и необходимость сопровождать воспитанниц к застолью.

Ужин, несмотря на обилие серебра, хрусталя и огней гигантской люстры, протекал в неуютной, напряжённой атмосфере. Гости резали сочную дичь и отвечали на вопросы соседей, но их беседы не несли в себе ничего, кроме вежливости. Разговоры о погоде, политике в столице и новых театральных постановках повисали в воздухе, натыкаясь на незримую стену общей скованности.

Варя механически подносила ко рту вилку, но её истинное внимание было приковано не к угощениям. Глазами она как бы между делом искала хозяина французской пуговицы.

Мадам Делакроа сидела по правую руку от князя. Её чёрное бархатное платье, строгое и безупречное, казалось, впитало в себя весь свет люстр, чтобы выгодно оттенить белизну её кожи и холодный блеск бриллиантов в ушах. Она говорила с кем-то по-французски, и её речь лилась журчащим ручейком. Манеры – верх совершенства. Но на ней, разумеется, было платье, а не мундир с пуговицами. Однако Варю не покидали сомнения на её счёт. Мадам Делакроа явно прибрала к рукам львиную долю влияния в доме. Слуги подходили к ней с вопросом едва ли не чаще, чем к экономке Анфисе. Могла ли она привезти с собой кого-то из Парижа? Человека во французской ливрее, с тёмным прошлым и собственными целями, которые наверняка перекликались с её планами? Аглая могла узнать об этих планах, поэтому её убили.

Князь Дашков. Вредный дядюшка Венеры восседал рядом с полковником Бражниковым. Его замечания о «легкомыслии молодёжи» и «тлетворном духе Запада» уже никого не удивляли и не трогали. Для такого отъявленного славянофила и консерватора французская республиканская символика должна быть ненавистнее чумы. Но что, если это лишь циничная маскировка? Слишком ли Дашков заметен и откровенен в своём ворчании, чтобы быть настоящим коварным убийцей? Или, напротив, в этой откровенности и заключался его гениальный расчёт?

Варя поймала взгляд Германа. Он сидел через стол. В его преданности Воронцова не сомневалась. Её беспокоило другое: Обухов, как человек чести и высоких моральных устоев, мог попросту не заметить лжи настоящего преступника.

Эскис расположился чуть дальше рядом с Гаркевичем. Он был спокоен и лишь изредка вставлял в беседу лаконичные замечания. Его связи с Европой, медицинскими кругами Берлина и Вены, могли быть любыми. Он – наниматель и благодетель Якова. Но каковы его истинные мотивы присутствовать здесь и требовать от Яши, чтобы тот украл у Голицына некую компрометирующую записную книжку?

Полковник Бражников исподволь слушал Дашкова, но на лице его не было ничего, кроме усталости от ворчливых речей старика. Военный. Возможно, участник русско-японской войны. У таких людей в сундуках могли храниться самые неожиданные трофеи или дипломатические подарки. Но зачем ему, карьерному офицеру, затевать мистификацию с гаданием и убийством горничной? Он мстил за что-то своему другу Голицыну? Или пытался раздобыть записную книжку, в которой могла фигурировать его собственная фамилия? Мотив не сходился.

И наконец слуги. Они двигались бесшумными тенями вдоль стола, меняя блюда, подливая вино. Варин взгляд цеплялся за их форменные сюртуки. Простая ткань. Стандартные пуговицы. Ничего золотого, никаких скрещенных пушек. Ничего, что могло бы связать с найденной в кабинете уликой. Всеми лакеями и горничными дирижировала Анфиса. Что, если и у неё была причина насолить князю? Скажем, нечто личное. Или же всё дело в её противостоянии с мадам Делакроа за власть в доме? Но за что же тогда было убирать из уравнения Аглаю, которая наверняка от Анфисы видела больше добра, чем от француженки, которая всячески подчёркивала её положение и даже играть с господскими наследниками в детстве не позволяла?

Варя могла придумать мотив для каждого и в каждом усомнилась.

Наконец тягостный ужин завершился.

Гости с шумом отодвинули стулья, и атмосфера в столовой хоть и не стала легче, но сменила свою природу. Тяжёлая торжественность уступила место сдержанному гулу. Мужчины потянулись к курительной комнате, а дамы, томно взмахивая веерами, стали медленно перетекать в гостиную, где слуги уже накрыли столы для карт и разносили кофе с коньяком.

Этот короткий хаос стал тем самым спасительным окном, которого ждала Варя. Она заметила, как Герман, чуть задержавшись, о чём-то говорит с отцом, а затем, с вежливым поклоном, отделяется от общего потока и делает вид, что направляется к приоткрытому окну проветриться. Его маршрут пролегал мимо высокой пальмы в кадке, стоявшей между двумя колоннами – место достаточно уединённое, чтобы не привлекать внимания, но и не настолько, чтобы вызвать подозрения.

Варя сделала несколько неспешных шагов в том же направлении.

– Вечер определённо получился насыщенным, – тихо произнёс Герман, оказавшись рядом.

Он не смотрел на неё. Обухов наблюдал за тем, как князь Голицын что-то в очередной раз живо объяснял полковнику Бражникову.

– Пожалуй, слишком. – Варя скользнула двумя пальцами правой руки под перчатку левой, и через мгновение в её ладони уже лежала пуговица, которую она показала Герману. – Вы не видели подобных застёжек у кого-нибудь из гостей или слуг?

Герман слегка наклонился, изучая находку.

– Где вы это взяли, позвольте спросить? – Он нахмурился в напряжённом усилии вспомнить.

– Неважно. – Варя встретила его осуждающий взгляд и на пару мгновений замялась, а потом всё же произнесла: – В комнате князя. Пожалуйста, ни о чём не спрашивайте пока. Я всё вам расскажу после. Как по-вашему, эта пуговица с какого-то военного мундира, верно я понимаю?

– Я видел нечто подобное, – наконец задумчиво произнёс он. – Во время учёбы в университете. К нам приезжали по обмену молодые люди из Франции. Только они были не военными, а такими же студентами, как и мы. Активные, весёлые. Простите, я не помню названия конкретного университета, их было несколько. – На его лбу появились сердитые морщины. – Но, Варвара Николаевна, это мог быть просто мундир, надетый ради одного лишь маскарада. Или сувенир. Или чья-то очередная нелепая шутка. Такая же, как история с призраком в пальто князя.

Он умолк, но Варя услышала в этой паузе очевидное продолжение: «Или, если это не шутка, то всё куда серьёзнее, чем убийство горничной. Дело грозит международным скандалом или дипломатическим инцидентом, о котором ни вам, ни мне не стоит даже думать».

Его беспокойство показалось ей совершенно искренним. Оно приятно тронуло её где-то глубоко внутри. Там, где поселилась усталость от постоянной настороженности. Но следующая его фраза неумолимо уничтожила всю нежность момента.

– Вам следует передать эту находку полиции, – с непререкаемой убеждённостью заявил Герман. – Пусть они разбираются. Это дело не для…

Он запнулся, не решаясь сказать «для юной барышни», но Варя поняла это без лишних слов так же отчётливо, как и предыдущий намёк. Обухов всё ещё видел в ней хрупкую институтку в бальном платье – объект для восхищения и защиты, но никак не равную союзницу с холодным умом и твёрдой волей. Эта мысль вызвала жгучую обиду.

– Полиция уже в курсе происшествия, – сухо напомнила она, убирая пуговицу с глаз долой. – Всё окрестили несчастным случаем и на том угомонились. Они не ищут хозяина французских пуговиц, Герман Борисович. Они ищут покоя.

Воронцова видела, как сильно он хочет возразить, как стремится взять ситуацию в свои уверенные руки и оградить её от всей этой грязи и опасности. Однако она не могла позволить ему этого. Не сейчас.

Герман открыл было рот, когда Варя перебила его:

– Впрочем, Герман Борисович, не все следственные приставы склонны отмахиваться от своих служебных обязанностей. Поэтому у меня к вам возникает новая просьба. Завтра утром как можно раньше нужно послать нарочного в ближайшее имение, откуда можно телеграфировать или позвонить в Петербург, в полицейское управление. Пусть сообщат приставу Шаврину, что он срочно требуется в Озёрках. Скажите, что просьба исходит от… от его доверенного лица. Он всё поймёт.

Что-то похожее на облегчение отобразилось на его лице.

– Вы беспощадны к моим слабостям, – Обухов улыбнулся, намекая на своё глубокое к ней расположение, а вовсе не на тягу к справедливости. – Это будет сделано. Ранним утром.

Затем Герман попрощался, поклонился и отправился догонять отца.

Варя же, глядя ему вслед, подумала, что для него это был не шаг в расследовании, а ещё одна мера предосторожности и способ убрать её с линии огня, пригласив профессионалов.

– Вот ты где, Варенька! – взволнованный голосок Эмилии прервал её размышления. Раскрасневшаяся подруга схватила её за руку и потянула к дверям. – Наденьке стало дурно. Голова разболелась, и тошнота мучает. Марья Андреевна с Аней увели её в спальню, а нам всем наша maman настрого велела прощаться и уходить из гостиной по комнатам.

– Думаешь, Надя отравилась? – встревоженно спросила Варя, следуя за Драйер.

В ответ Эмилия только хихикнула и шепнула:

– Думаю, она втихаря два бокала шампанского пригубила вместо лимонада.

– Шутить изволишь? – Варя понизила голос.

Они уже дошли до лестницы и теперь поднимались наверх.

– Ничуть. – Эмилия развеселилась ещё больше. – И два бокала – это только то, что я заметила. Наденька весь вечер одному симпатичному лакею глазки строила и тихо любезничала возле фуршетного стола. Вот он ей и «угодил» на радостях. По её просьбе подменил лимонад шампанским. А она теперь мучается. И признаться Ирецкой не может.

– И Марья Андреевна не догадается, что пахнет от нашей мученицы вовсе не ладаном?

– Очень на это надеюсь. Бедная Наденька! Анне тоже достанется тогда, что недоглядела. Конфуз-то какой!

Смеясь, они добрались до отведённой им гостевой спальни. Разумеется, ложиться сразу никто не собирался. Более того, все их подруги, кроме Венеры и сестёр Шагаровых, уже были внутри.

– У нас открылся салон, mesdames? – приподнимая бровь, весело спросила Варя.

– Дамский клуб, – поправила Додо, которая сидела в кресле, вытянув ноги к печке. Туфли она скинула рядом и теперь разминала свои нескладные длинные ступни. – Будуар мадам Помпадур.

Стоило тяжёлой двери закрыться, отсекая звуки догорающего бала, как с девочек словно спал последний слой светской шелухи. Вместо изящных мадемуазелей остались просто уставшие, взволнованные девушки. Как только исчез зоркий взгляд Ирецкой, в этой камерной атмосфере тотчас вскрылись те эмоции, что накопились за долгий день.

Марина Быстрова упала на кушетку среди мягких бархатных подушечек, которые посыпались на пол. Она не скрывала раздражения.

– Ну что, Варенька, нашепталась со своим графом? – ядовито усмехнулась она. – Надеюсь, стихи для Венеры, которые ты так долго искала в библиотеке днём, оказались достаточно романтичными для вас двоих. Я видела, как вы перешёптывались. Очень трогательно.

Варя, стоявшая у туалетного столика и пытавшаяся вытащить из волос шпильки, замерла. Раньше такие выпады Марины задевали её, но сейчас, на фоне всего пережитого, они казались по-детски нелепыми. Мелочной местью, которая не давала им ни помириться, ни хотя бы просто сохранить те крохи дружбы, которую они обе так ценили прежде. От этого становилось особенно горько. Ревность была грубой, и ранила она именно потому, что исходила от той, с кем ещё недавно они делили все секреты.

– Кажется, ваша комната дальше по коридору, Марина Ивановна, – не оборачиваясь, напомнила Воронцова. – Вам стоит пойти отдохнуть.

– Чтобы вы, Варвара Николаевна, могли помечтать о графе? Или о докторе? – Быстрова хихикнула. – Вы ведь с последним танцевали, только чтобы Обухова позлить, когда он вздумал пригласить Эмилию Карловну?

Варя не ответила. Лишь глаза закатила.

– Брось, Марина, – лениво проговорила София Заревич, которая была занята тем, что расплетала уложенные вокруг головы косы. – Нашла кого ревновать. Варенька явно сегодня больше интересовалась призраками, чем кавалерами. Ты же видела, как она весь вечер оглядывалась по сторонам, а вовсе не Обухову строила глазки.

Укол Софии был изящнее. В нём звучало дружеское подтрунивание с ноткой лёгкой зависти. Не именно к Герману, а к той странной свободе действий, которой, казалось, обладала Воронцова. София весь вечер незаметно, но упорно искала в толпе Эскиса, но так и не решилась к нему подойти. Варя же делала всё с лёгкостью, без намёка на флирт или смущение. И чем меньше она увлекалась мужчинами, тем быстрее они ею очаровывались.

Тишину нарушил лёгкий шорох. Эмилия Драйер, не говоря ни слова, подошла к Воронцовой, чтобы помочь ей разобрать причёску.

– Не слушай никого, mon cher, – шепнула она с ласковой, но немного грустной улыбкой. – Вы чудесная пара. Если Герман Борисович неглуп, он это понимает и никому тебя не отдаст.

Сказано это было искренне и даже с толикой романтики. Эмилия восхищалась Германом – это было ясно как день. И также ясно она видела, на кого направлено его внимание. Её грусть не имела в себе ни капли упрёка, только смиренное принятие. И от этой безмолвной жертвенности у Вари устало опустились плечи. Эмилия, в отличие от Быстровой, не требовала ничего – ни объяснений, ни внимания. Она просто любила свою подругу и восторгалась её кавалером.

– Гадания, призраки, томные взгляды – чепуха, – проворчала Додо, обнимая подушку. – Сплошная глупость. Кто-то умный и предельно циничный всё это подстроил, а вы все наивно верите. Деньги и власть – вот что все ищут, а не любовь. Даже смерть горничной не остановила праздник. Думаю, разверзнись геенна огненная, и то бы танцы состоялись.

Её грубый, бескомпромиссный прагматизм заставил всех оторопело умолкнуть и уставиться на неё. Даже Быстрова позабыла о своих ревнивых шуточках.

В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге появилась Венера в длинной ночной рубашке из тончайшего батиста с накинутой на плечи шалью. Без корсета и пышных юбок она казалась хрупкой и тоненькой. Её лицо выглядело бледным и опустошённым. Красные от слёз глаза смотрели на подруг с немой мольбой.

– Девочки, – её голос сорвался на шёпот. – Я не могу… одна. В той комнате… И эти скрипы. Вы слышали? Всю ночь вчера скрипело. – Она обвила себя руками. – Не оставляйте меня одну, умоляю.

От звука её голоса тягостная тишина в комнате лопнула, словно мыльный пузырь. Все мгновенно забыли о ссорах, насмешках и собственном утомлении. Перед ними стояла не капризная княжна, а напуганная, одинокая девочка, потерявшая в один день и подругу-горничную, и веру в собственный дом.

Первой с места сорвалась София. Она бросила на кровать щётку для волос и, быстро подойдя к Венере, обняла её за плечи.

– Голубушка, душа моя, да что ты! – её голос, ещё пару мгновений назад насмешливый, зазвучал теперь тепло и участливо. – Конечно, не оставим. Как можно подумать такое?

– Мы же все здесь, – тут же подхватила Эмилия с искренним состраданием. Она подошла с другой стороны, и её ладонь легла на холодную руку Венеры. – Ты не одна. Никогда не одна.

Даже Марина Быстрова встала с кушетки, отбросив раздражение. Она подошла, не глядя на Варю или Эмилию, и тоже обняла Венеру.

– Полно, mon ange. Скрипы – это дом старый. У нас в имении так каждую ночь гудит печная заслонка, будто леший в трубе воет. Привыкнешь. А если нет – мы по очереди с тобой ночевать будем. Сначала я. Только, чур, можно я твою губную помаду попробую, пока наша maman не видит?

Венера, оглушённая этой лавиной заботы, только молча кивала. Горькие слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец потекли по щекам, но уже не от страха, а от облегчения. Она обняла Софию, прижалась лбом к плечу Эмилии, и её тонкие плечики затряслись от беззвучных рыданий.

– Ну вот, наплакалась, и хорошо. Попей лучше. – Варя подала подруге стакан воды и погладила её по волосам. – Вся скверность вышла, все переживания. А мы все тобой гордимся, знаешь? Весь этот кошмарный день ты держалась как настоящая хозяйка. Как княжна Голицына. Никто иной бы не выдержал. А ты смогла.

– Правда? – всхлипнула Венера, поднимая заплаканное личико.

Она возвратила Варе опустевший стакан.

– Честное благородное, – твёрдо подтвердила хмурая Додо со своего кресла. – Я бы на твоём месте с самого утра в обморок падала при каждом взгляде. А ты улыбалась и гостям ручку подавала. Героиня. Гусар наш, Венера Михайловна. Как есть настоящая кавалерия!

Евдокия Малавина поднялась с кресла, горделиво приосанившись, зажала под мышкой подушку и с выражением продекламировала хрипловатым, нарочито грубоватым голосом:

Я люблю кровавый бой! Я рождён для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой![32]

Это неожиданное сравнение, прозвучавшее из уст самой непоэтичной из них, заставило озадаченных девушек переглянуться. Их лица медленно вытянулись, а губы – поджались в тщетной попытке сдержаться. Так всегда бывает в особо торжественных или печальных случаях, когда надлежит сохранять серьёзность, но это становится решительно невозможным из-за одной крошечной детали. Первой сдалась княжна. Венера слабо улыбнулась сквозь слёзы, а остальные – рассмеялись. Напряжение окончательно растаяло.

– Так вот, – деловито сказала Додо. Она подошла к Венере и без лишних слов взяла её за руку. – Героиням после подвигов полагается отдых в надёжной компании. Я с тобой. И помада твоя мне не нужна. – Она сердито глянула на улыбающуюся Быстрову. – Но предупреждаю: никаких сантиментов и рассказов про гадания, а то я заснуть не смогу, а завтра всё же утренняя служба в церкви. Лучше почитаю тебе вслух что-нибудь увлекательное. Про строение паровой машины, например. Так скорее уснёшь.

Её ворчливая, лишённая всякой нежности доброта была настолько искренней, что Венера рассмеялась уже по-настоящему, звонко и счастливо, вытирая слёзы рукавом ночной рубашки.

– Спасибо, Додо, – прошептала она.

– Да не за что, – отмахнулась та, поудобнее перехватывая свою подушку. – Только, чур, никаких новых слёз. Иначе я уйду и оставлю тебя наедине с призраками.

Она увела за собой Венеру, которая уже в дверях спохватилась и спросила:

– А где же Шагаровы?

– Наденька перепутала шампанское с лимонадом. Четыре раза подряд, – равнодушно ответила Малавина. – И теперь позорится перед Марьей Андреевной. И сестру позорит.

Дверь за ними закрылась. Ссора оказалась забыта, а общее горе внезапно сплотило девушек сильнее, чем любая институтская дружба.

Спустя четверть часа смолянки разошлись по комнатам. Разбредались по своим покоям и прочие гости. Дом постепенно погружался в сон, и только редкие, приглушённые шаги где-то в глубине коридора нарушали эту зыбкую тишину.

Варя переоделась в ночную сорочку и легла. На соседней кровати Эмилия заснула почти мгновенно, утомлённая впечатлениями. Её ровное, безмятежное дыхание казалось дразнящим контрастом с той бурей, что бушевала в душе Воронцовой.

Время шло. Часы тикали. Уж стихли последние шаги и голоса в коридоре. А Варя всё не могла уснуть.

Устав ворочаться, она встала, накинула на плечи шаль и подошла к высокому окну. За стёклами лежал сад. Смутно угадывались очертания голых деревьев, с которых сполз весь выпавший снег. Где-то там, за этой тьмой, был пруд, возле которого нашли Аглаю.

Варя покатала в пальцах найденную пуговицу и позволила мыслям выстроиться в чёткий, безжалостный список. Кто мог иметь подобную фурнитуру на своей одежде?

«Лакей» из подсобной кухни? Что за бумаги он сжигал, помимо письма из юридической конторы? Варя снова отметила про себя подозрительно грамотную речь для слуги. Он явно что-то скрывал. Это мог быть человек мадам Делакроа или же кого угодно из гостей.

Сама мадам Делакроа. Француженка. Её влияние в доме росло с каждым днём. Мотив: финансовые интересы? Возможно, она в сговоре с кем-то ещё. Но зачем убивать горничную? Чтобы устранить свидетельницу её тайных встреч или планов?

Эскис. Врач с европейскими связями, спаситель и наниматель Якова. Его мотив был самым туманным. Деньги обманутых вкладчиков? Он был слишком умён, чтобы оставлять такие улики. Но именно его поручение завело Якова в кабинет и спальню князя.

Князь Дашков. Маловероятный владелец республиканской пуговицы. Но старые обиды – мощный мотив. Он мог желать насолить Голицыну, опозорить его, сорвать праздник. Но дойти до убийства? И до связи с Францией? Слишком надуманно.

Был ещё один человек, чья фигура не давала Воронцовой покоя. Жорж. Георгий Михайлович Голицын. Он учится именно во Франции. И мотив у него есть: наследство, месть отцу, возвращение своего положения. Но чьими руками он действует? Кого-то из слуг или гостей? И как он связан с убийством Аглаи, если она была ему сердечно дорога?

Варя почувствовала себя в тупике. У неё имелись улики: пуговица и обрывок письма. У неё даже были союзники – Герман с его честной привязанностью и Яков с его тёмной преданностью долгу, – но не было доверия. А ещё у неё было задание от самой Императрицы, но оно позорно провалено, потому что блокнот исчез.

И над всем этим довлела сцена в покоях князя. Вспышка боли в глазах Якова. Его сорвавшийся голос: «Моя отчаянная ВарварНиколавна… Вы погубите себя. И меня заодно».

Варя зажмурилась. В ушах, поверх тишины, снова зазвучала навязчивая мелодия вальса с бала. Она смешалась со скрипом половиц и этим проклятым, невысказанным признанием.

Завтра после богослужения в церкви состоится скромное чаепитие, и затем они уедут. Экипажи умчат их по зимней дороге обратно в Петербург, в стены Смольного. А здесь останутся нераскрытое убийство, пустой сейф, чья-то безнаказанная ложь и тень человека, который, возможно, полюбил её. Она уедет, так ничего и не узнав. С поражением в душе и пустотой вместо ответов.

Нет.

Варя вскинула голову и распахнула глаза.

Этого не будет.

Пора перестать быть покорным объектом чужих планов и манипуляций.

В тёмном отражении окна её лицо выглядело бледным, фантомным пятном.

Пора искать ответы не в светских беседах и пустых сейфах, а там, где их прячут, – в пыльных углах и в личных вещах мёртвой девушки. Вопрос был в том, как до них добраться.