Десять минут, подаренных Эскисом, неумолимо таяли. Варя почти бежала по тускло освещённым коридорам второго этажа. Металлический ключ нагрелся от тепла её тела и теперь был крепко зажат в кулаке. Воронцова смогла изловчиться и выудить его из-за корсажа уже на верхних ступенях лестницы, пока никто не видел. Судя по жжению, в процессе она ссадила кожу, но сейчас её это волновало менее всего.

Варя остановилась перед высокой двухстворчатой дверью, украшенной лепниной. За ней располагались личные покои князя Голицына.

Сердце отчаянно колотилось, отсчитывая драгоценные секунды.

Положив ладонь на холодную латунную ручку, Воронцова прислушалась. Поначалу внутри не было ничего, кроме абсолютной тишины. И вдруг Варя различила короткий, но отчётливый скрип половицы, будто кто-то слишком спешил, чтобы помнить об осторожности.

Раздумывать было некогда: или отступить и с позором возвратиться в зал, или рискнуть и хотя бы своими глазами увидеть человека, который находился внутри. Всегда можно было использовать одно из дежурных женских оправданий, коих она знала превеликое множество.

Собравшись с духом, Варя резко толкнула дверь. Створки с тихим стоном подались, распахнувшись внутрь.

Комната, в которую она ворвалась, была погружена в полумрак. Единственным источником света была настольная лампа с зелёным шёлковым абажуром. Она отбрасывала на стены и потолок тревожный, болотного оттенка свет, выхватывая из тьмы детали роскошной обстановки княжеской спальни.

Здесь всего было в избытке, и всё выглядело дорогим, вычурным и чересчур изобильным, как во дворце. Даже воздух был насыщен запахами мужского мира богатой аристократии: сладковатый табак дорогой сигары, терпкая цитрусовая нота кёльнского одеколона «4711», который обожал Наполеон, и вездесущая пыль старых книг и ковров ручной работы. С первого взгляда становилось понятно: у каждой мелочи имелось своё место. Но безупречный порядок оказался нарушен.

Создавалось ощущение не грубого погрома, а целенаправленного и очень нервозного обыска. Кожаный стул был далеко отодвинут от массивного письменного стола с зелёным сукном. Ящики высокого комода из красного дерева выдвинуты на разную длину, а из одного даже свисала скомканная рубашка. На полу возле постели был откинут угол персидского ковра, обнажив тёмные, лакированные доски.

И главное – со стены возле широкой дубовой кровати исчезла большая картина в массивной раме, изображавшая солнечные Озёрки летним днём. Теперь она стояла, прислонённая к резному изголовью, а на освободившемся месте в тёмно-зелёных обоях зияла аккуратная ниша. В неё был вмурован небольшой стальной сейф. Его толстая матовая дверца оказалась распахнута настежь.

Внутри сейфа было пусто.

Перед этой зияющей пустотой стоял Яков. Он обернулся, едва услышав скрип позади себя.

Свет лампы скользнул по его лицу, вырезая из полумрака знакомые, но сейчас казавшиеся чужими черты: резко очерченный подбородок с маленькой ямочкой, тёмную линию бровей, глубокие тени под глазами, говорившие о бессонных ночах. Но больше всего её поразил взгляд. В нём не было ни капли удивления от её появления. Ни искры испуга или тревоги. Только острая досада человека, который сделал свой мучительный выбор, зная, что он будет непонятен и причинит боль тому, кому он меньше всего хотел бы её причинять.

Едва переступив порог и закрыв за спиной двери, Варя замерла. Тишина между ними оказалась столь напряжённой, что можно было разобрать звуки музыки, лившейся с первого этажа.

Ледяной комок горького разочарования подкатил к её горлу.

– Вы, – хмурясь, выдохнула Воронцова. – И почему я не подумала, что найду вас здесь? Не со слугами вовсе, как я просила, а здесь. Что же это выходит, вы вскрыли сейф без меня?

Она стиснула ставший бесполезным ключ, и тот больно впился в ладонь.

Яков не отвёл глаз. Лишь чуть опустил голову, как человек упрямый, но глубоко провинившийся.

– Вы не должны были сюда приходить, – произнёс он с той мертвенной монотонностью, что лишала слова всякого оттенка просьбы или предупреждения.

– Не должна? – её голос сорвался на полтона выше, пробивая ледяную корку. Она сделала несколько быстрых шагов вперёд, в зелёный круг света. – А вы должны? Шпионить за мной? Идти по пятам? Врываться в чужие комнаты и обыгрывать меня в моём же расследовании? В деле, которое стоит целой стране очень дорого? Которое уже стоило человеку жизни!

– Это не игра, Варвара Николаевна! – Яков нахмурился. В его ответе прозвучало раздражение, и он резко шагнул навстречу, сокращая расстояние. – Вы что, не понимаете?

– О, понимаю я всё прекрасно! – парировала она, тоже делая шаг, так что между ними оставались считаные сантиметры. Она чувствовала исходящее от него напряжение и пышущий жар, но всё равно дерзко вскинула голову, принимая любой вызов. – Вы выполняете поручение своего нового благодетеля, Эскиса. Не дать мне найти правду, потому что она может кого-то там скомпрометировать. Возможно, даже его самого. Вы… вы украли… нет, вы не просто украли! Вы меня только что предали!

Он стиснул зубы. Под гладкой кожей щёк заиграли желваки, когда он напряг челюсть. В его потемневших глазах вспыхнуло нечто дикое, но он сдержал это, подавив в себе.

Его молчание стало вдруг для Вари совершенно невыносимым. Оно казалось сознательной жертвой на алтаре, которую она не понимала. Лучше бы он спорил, кричал и доказывал свою правоту, но не глядел на неё так убийственно и безмолвно.

– Я думала, между нами есть что-то настоящее, – вырвалось у неё, и в этих словах, помимо ярости, зазвучала обжигающая, ничем не прикрытая боль. – Зачем вы пришли сюда один? Что нашли в этом проклятом сейфе такого, что не желаете мне показывать? Хотя бы просто скажите, что в нём было.

Яков досадливо поморщился, силясь скрыть собственное отчаяние.

– Вы совершенно несносны, а ваша наивная попытка выслужиться перед сильными мира сего – глупа и нелепа, – сквозь зубы процедил он.

От его слов губы у Воронцовой задрожали.

И тогда обида перехлестнула через край. Движимая чистой, ослепляющей обидой, она замахнулась, чтобы ударить его по лицу, выбить из него это оскорбительное, непроницаемое спокойствие.

Он поймал её запястье в воздухе за миг до удара.

Его хватка оказалась такой крепкой и жёсткой, что Варя непроизвольно разжала кулак.

Ключ выпал. Яков подхватил его на лету свободной рукой с той же ловкостью и сунул в карман так быстро, что Воронцова не успела удивиться. Предмет словно просто исчез.

Яков не оттолкнул её руку, но удержал. Его пальцы впились в кожу через тонкую ткань перчатки, и в этом внезапном, болезненном контакте нашла отражение вся их история: сопротивление, конфликт и странная невозможность окончательно отпустить друг друга. Бессилие преодолеть притяжение или же, напротив, отринуть условности.

Они оба застыли. Она не пыталась вырваться, но он не ослаблял хватку. И в этот миг их взгляды сцепились по-настоящему, без помех.

Воронцова ожидала увидеть в его глазах злость за все её дерзкие, самовольные вмешательства, но прочла лишь боль. Глубокую, немую боль, которая оставалась для неё загадкой. И она, к своему собственному ужасу, почувствовала, как что-то острое и живое сжимается у неё внутри, под самым сердцем.

Разумеется, это было несообразно. Он негодяй. Лгун. Мошенник. Аферист. Манипулятор.

Почему же от его взгляда у неё перехватывает дыхание? Почему вместо объяснимого стремления испепелить этого невыносимого человека она вдруг совершенно растерялась?

В напряжённую тишину ворвался отчётливый звук шагов и приглушённый разговор – двое слуг, судя по всему, тащили что-то тяжёлое по коридору. Шаги приближались к двери, меж створками которой они только теперь заметили крошечный зазор. Варя слишком спешила, чтобы закрыть её как следует. Один случайный взгляд – и свет в комнате заметят, обнаружат погром и их самих.

Яков мгновенно встрепенулся. Его взгляд метнулся к двери, затем к Варе. Он не отпустил её запястье, лишь сильнее потянул Воронцову за собой, вглубь комнаты, в тень за высоким резным шкафом, чтобы спрятать её от взгляда на случай, если в спальню князя пожалуют. Скрыть беспорядок было невозможно. Да и их найдут без труда, однако Яков решил не рисковать сверх меры и выиграть каплю времени.

Они прижались к стене. Он встал спиной к комнате, заслоняя Варю своим телом. Она почувствовала его дыхание у самого виска, жар его руки, сжимающей её запястье.

Шаги замерли прямо за дверью, послышался ворчливый голос:

– Туда, Анфиса велела, в буфетную.

– Осторожнее, не переколоти. Нам за эти бокалы вовек тогда не расплатиться.

Затем шаги стали удаляться.

Варя и Яков простояли так ещё несколько секунд в неестественной близости, пока звуки совсем не затихли.

Опасность миновала, но прежнее напряжение вернулось с утроенной силой.

Яков медленно, будто нехотя, разжал пальцы и отступил на шаг.

Запястье у Вари горело.

Взгляд скользнул по её лицу, и его глаза в полумраке показались Воронцовой совсем чёрными.

– Вы всегда видите только то, что хотите видеть, – чуть хрипло произнёс он наконец. – Самую простую разгадку. Измену. Подлость. Предательство. Людям вашего круга подобное привычнее.

Эти слова ударили крепче любого оскорбления, лишив остатков гнева. Голос Вари, когда она заговорила, был не её собственным – срывающимся, тонким, полным горькой обиды.

– А что ещё мне видеть, Яшенька? – в смятении прошептала она. – Ты здесь. Сейф открыт. Ты от меня пытаешься что-то скрыть. Что прикажешь мне думать? Что же такого в этой записной книжке у князя, Господи помилуй? – Но Яков упрямо молчал, и она, нервно облизнув губы, выпалила: – Знаешь, как говорят? В своих трудах и страдании прилично человеку иметь терпение, к людским же винам и погрешностям – великодушие[31]. Но как же мне проявить великодушие, когда ты от меня совсем отвернулся? Когда что-то скрываешь и обманываешь?

Последнее слово повисло в воздухе, полное детской, почти молящей надежды на то, что он сдастся, передумает и откроется ей. Что его приход в комнату князя обернётся на пользу им обоим.

Но Яков упрямо хранил молчание. Он открыл рот, но только устало вздохнул. Затем покачал головой, будто сам с собой договориться не смог.

Его пальцы, грубые и тёплые, вновь коснулись её руки и, слегка задержавшись на её коже, провели едва уловимым движением от косточки к мягкому внутреннему сгибу на запястье, туда, где оканчивалась кружевная оборка перчатки. Будто он не в силах был разом разорвать последний, призрачный контакт.

Это вовсе не было лаской. Так прощаются с чем-то, что, возможно, никогда и не начиналось.

– Я скрывал только одно, – наконец глухо заговорил он. – Насколько это всё на самом деле серьёзно. Насколько далеко могут зайти те, против кого ты… против кого вы играете. И сколь безжалостны те, кто поручил вам в это вмешаться. А я… – он помрачнел ещё больше. – Это не моя тайна, чтобы раскрывать её даже вам, Варвара Николаевна.

Его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но настолько жестокую и печальную, что Варя почувствовала новый холодный укол где-то под сердцем.

– И… – Яков запнулся и снова посмотрел на зияющий пустой сейф, словно ища там ответ. – Видит бог, как невыносимо сложно бывает смотреть, когда вы лезете в самое пекло с… – он обернулся к ней, и его взгляд впился в неё с таким пугающим выражением, что она не смогла шевельнуться, – с настолько прекрасной и глупой отвагой. Вы погубите себя, моя отчаянная ВарварНиколавна. И меня заодно.

Он произнёс слово «прекрасная» не как комплимент, а как констатацию убийственного, неудобного факта.

Подобное признание шло против всех его правил выживания. В его глазах читалась целая буря: восхищение той самой отвагой, которую он только что назвал глупой; ужас от того, куда она может её завести; и та невысказанная, опасная привязанность, которая запутывала все расчёты и делала каждое их столкновение всё более невыносимо личным.

– Mon Dieu, – выдохнула Воронцова. Стоило сказать, что она понимает его волнение за неё. Что она и сама за месяц его отсутствия думала о нём куда чаще, чем об учёбе, но… слова застряли где-то в горле.

А девичье сердце… Этот предательский, нелогичный и бестолковый орган, который должен быть занят лишь перегонкой крови по телу, будь он неладен! Сердце отчаянно заколотилось в груди, наперекор всем доводам разума. Оно не хотело слышать про опасность и безжалостность врагов. Оно слышало только одно: «моя». И чувствовало ту его боль, которая теперь отзывалась сладковатой, щемящей тоской в её собственной душе.

Яков отвернулся, словно не в силах был более выдерживать её испытующий взгляд. Он выпрямился, и в его осанке появилась привычная жёсткая собранность.

– Сейф уже был пуст, когда я пришёл, – вдруг признался он. – Кто-то опередил нас обоих. Вам здесь нечего искать. Уходите поскорее.

Он развернулся и пошёл к выходу. Пола его поношенного сюртука на мгновение коснулась шелестящего сиреневого шёлка её платья.

Слова полились быстрее, чем Варя успела взять себя в руки:

– Как мне теперь быть? Доверять тебе? Или признать, что доверие между нами невозможно?

Апраксин замер в дверях. Не обернулся. Но его плечи напряглись. Он стоял не более пары секунд, вглядываясь в полумрак коридора.

Ответа так и не последовало.

Потом – резкий, отрывистый шаг вперёд.

Дверь осталась приоткрытой. Варя не шевельнулась, не позвала его. Просто стояла и слушала, как его быстрые шаги растворяются в прочих едва уловимых звуках старого дома.

Её внимание нехотя возвратилось к зияющему чёрному прямоугольнику сейфа. К холодной, матовой стали и пустоте. Перед ней во всей красе предстало осязаемое доказательство её провала. Ключ, план, риск – всё бессмысленно. Кто-то оказался умнее, быстрее, беспощаднее и опередил её. Это мог быть кто угодно: «лакей» из кухни, вечно недовольный князь Дашков, стремящаяся прибрать к рукам власть мадам Делакроа, любой обиженный слуга или затаивший обиду гость. Хоть Анфиса, хоть полковник Бражников. Ей стоило больше следить за комнатой князя Голицына, чем гоняться за призраком в английском пальто.

Но странным образом пустота в стене казалась теперь мелкой, почти незначительной неудачей. Она тускнела и растворялась в гораздо более чёрной и бездонной пустоте, которая разверзлась у неё внутри с уходом Якова. В ушах эхом звучали его слова: «…прекрасная, глупая отвага… моя… погубите…»

Нужно было бежать обратно в зал. Ужин наверняка уже начался. Ирецкая хватится. Нажалуется родителям. Накажет. Возможно, даже передника на месяц лишит и опозорит тем на весь институт. Что тогда скажет Мария Фёдоровна? Нужна ли ей будет столь бесполезная личность в её тайном женском обществе?

Но Варя не двигалась.

Посреди её внутреннего хаоса вдруг вспыхнула единственная, обжигающе ясная мысль, простая и непреложная, как очевидный закон природы: солнце встаёт на востоке, земля круглая, а Яков Апраксин…

Он ей небезразличен.

Не как союзник, наёмный работник или источник информации. Просто так. Со всей своей колкостью, тайнами и невыносимостью.

Это было самое опасное открытие из всех возможных. Опаснее пустого сейфа, убийства Аглаи и любых финансовых афер Голицына. Потому что с этого момента ни один её расчёт, ни одно решение не будут по-настоящему свободны. Потому что теперь у неё есть слабость. А в игре, в которую она ввязалась, слабость – верная смерть. На слабости у неё права нет.

Воронцова глубоко, с дрожью выдохнула. Она в последний раз окинула взглядом разорённую комнату князя – сдвинутую мебель, снятую картину, зияющую нишу – и, поправив платье, направилась к двери. Надо было безотлагательно возвращаться в зал, к Герману, Ирецкой и притворству светского общества.

Но не успела она дойти до двери, как её привлёк блеск: что-то маленькое лежало на полу возле рамы с пейзажем Озёрок.

Воронцова торопливо подняла вещицу и поднесла к лицу, стараясь лучше разглядеть в тусклом свете. Это была золочёная пуговица, на которой красовался герб – два скрещённых золотых пушечных ствола и символ Французской Республики. Фурнитура, несомненно, непростая. Однако никак не вяжущаяся с гардеробом князя или кого-то из его слуг.

В имении Голицыных, пропитанном духом патриархальной старины, такая пуговица была столь же чужда, как красное знамя Парижской коммуны в апартаментах русского дипломата.

Воронцова провела пальцем по резьбе. Позолота не была стёрта, значит, вещь не старая и не ношенная подолгу. Скорее всего, с новой, мало использованной одежды. Вывод был однозначен: в доме, под видом слуги или благодаря чьей-то помощи, скрывался человек, связанный с французскими военными или дипломатическими кругами. И этот человек побывал в комнате князя до прихода Якова.

Призрак из гадания начал обретать вполне материальные и весьма опасные очертания.