Всё замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

Взгляд классной дамы мгновенно остановился на ней, наливаясь ледяным возмущением. Он скользнул по Вариному лицу, по её платью, задержался на чуть взъерошенных волосах и на едва заметных серых пятнышках пыли на подоле сиреневого муара.

– Варвара Николаевна, – тихое обращение ударило хлёстко и точно в цель. Ирецкая не повышала голос – это было бы вульгарно. Она умела вкладывать в каждую букву всю мощь своего негодования. – Потрудитесь объясниться, пожалуйста. Весь дом в смятении, гости в панике, ваши подруги в трепете, а вы… где вы изволили пропадать? И в каком, позвольте полюбопытствовать, виде?

Её глаза сузились, выискивая малейшую ложь.

Варя почувствовала, как холодок от письма за корсажем смешивается с новым, липким страхом. Внезапно она очутилась на страшном суде, и судья был воистину беспощаден. Теперь всё зависело от её способности сыграть свою роль лучше, чем «лакей» у печки.

Она опустила глаза, сделав виноватое лицо.

– Pardon, c'est tellement stupide de ma part[30], – начала она, запинаясь от смущения. – Во время всей этой суматохи я, кажется, испачкала перчатки. Совсем неловко вышло. Я хотела незаметно сбегать за запасными, но в прихожей ни одной горничной. Куда же все подевались? Я попыталась отыскать прачечную или кладовую сама и… – Она дёрнула плечами, изображая полное отчаяние: – Я совершенно заблудилась. Кажется, даже в какой-то угольный чулан заглянула, а прачечную так и не нашла. У Михаила Александровича не дом, а настоящий лабиринт.

Она умолкла и демонстративно показала Ирецкой раскрытые ладони: перчатки были лишь самую малость пыльными после всех её злоключений. Однако Воронцова упрямо продолжала изображать неловкое смущение.

– Сильно заметно, что они грязные, Марья Андреевна? – виноватым голосом спросила Воронцова.

Ирецкая молчала несколько секунд. Её взгляд приобрёл устало-презрительное выражение. Именно эту реакцию и рассчитывала вызвать Варя. Не подозрение, а раздражение на непрактичность, ветреность и глупую боязнь показаться неидеальной.

– Варвара Николаевна, – произнесла она наконец, менторски чеканя слова. – Вы – воспитанница Смольного института. Вас должны отличать не только изящные манеры, но и здравый смысл. Вместо того чтобы терять голову из-за перчаток и блуждать по чужим пыльным подсобкам, вы должны были остаться с подругами. Или, что разумнее всего, обратиться ко мне. Ваша задача в такой момент – демонстрировать стойкость, воспитание и выдержку, а не добавлять к общему хаосу собственную суету. Вам надлежит немедленно привести себя в порядок, – отрезала Ирецкая. – Ступайте в комнату, умойтесь, причешитесь. Даю вам пять минут. А затем вы спуститесь в зал и будете вести себя так, как подобает смолянке. Без лишних движений и самовольных отлучек.

– Oui, madame, – Варя присела в реверансе, всем своим обликом выражая смиренную покорность. – Простите меня.

Не дожидаясь новой порции нравоучений, она поспешно прошмыгнула в комнату, чувствуя тяжёлый, неодобрительный взгляд. Дверь закрылась. Варя прислонилась к ней, наконец позволив себе выдохнуть. Сердце по-прежнему колотилось, как обезумевшее, но уже от облегчения.

Воронцова привела себя в надлежащий вид и возвратилась в бальный зал. Здесь всё ей теперь чудилось фальшивым. За пышным фасадом в пыли и бедности таились опасные секреты. А праздник словно пережил затмение и теперь лишь следовал регламенту, требовавшему пышного завершения, несмотря ни на что.

Марья Андреевна, стоявшая у двери, встретила Воронцову лёгким наклоном головы. Одобрительным, но без малейшей теплоты. Она просто давала понять, что внешность воспитанницы более не оскорбляет ничьих эстетических чувств.

– Благопристойно и умеренно, Варвара Николаевна, – едва слышно напомнила Ирецкая. – Теперь займите своё место среди подруг. И помните о сдержанности.

«Сдержанность». Это слово висело в комнате, как главная заповедь. Но эта сдержанность казалась такой же фальшивой, как и всё прочее. Молодёжь продолжала танцевать. Старшее поколение разбилось на небольшие, тесные группы, в которых разговоры теперь напоминали лишь вкрадчивые перешёптывания. Люди вежливо улыбались, но взгляды их невольно цеплялись за две фигуры – хозяев внезапно испорченного праздника.

Венера Михайловна по-прежнему стояла подле мадам Делакроа. Бедняжка словно захотела снова стать маленькой девочкой, которая ищет защиты у строгой гувернантки. Француженка, напротив, расцветала, смакуя роль единственной опоры именинницы в час семейного позора.

Сама же Венера напоминала прекрасную фарфоровую куклу без капли прежней жизни внутри. Её прелестная улыбка не достигала глаз. Княжна кивала в ответ на бесконечные тосты и поздравления, но, казалось, не слышала ни слова. Для Воронцовой оставалось загадкой, как ей удаётся держаться, не проронив ни слезинки. Стойкости Венеры в этот час можно было лишь позавидовать.

Князь Михаил Александрович казался её противоположностью. Он не стоял на месте. Голицын бродил по периметру зала тяжёлой поступью от одной группы гостей к другой. Его обычная важность испарилась, сменившись мрачным, даже злым выражением лица. Щёки князя были красны, жилы на висках надулись. Речь сделалась резкой. Всё его существо кричало об одном: пережитом унижении. Его дом, его авторитет, праздник его дочери – всё было публично опорочено дурацкой выходкой. И теперь Голицын изо всех сил старался натянуть на произошедшее ярлык «глупой шутки», «ребячества», лишь бы не допустить и мысли о чём-то более зловещем. Возможно, отчасти он винил во всём Бражникова и Обухова, потому что к ним даже не приближался.

Варя как бы случайно смешалась с гостями у буфетного стола, чтобы уловить обрывки фраз из их бесед:

– …да просто кто-то из молодых офицеров, должно быть, хватил лишнего…

– …ах, эта молодёжь, ей вечно надо эпатировать! Но князь-то, бедняга, вне себя…

– …говорили, Бражников аж побагровел! Ну, представьте, такая нелепость…

– …призрак, ха! Скорее уж слуги решили отыграться и барина в глупое положение поставить. Что за времена настали! Управы на эту челядь не отыщешь…

Общий вывод был ясен. Он успокаивал всех, кроме неё. «Дурацкая выходка». «Шутка». «Переборщил с шампанским». Никто не поверил в настоящую угрозу, а раз не поверили, значит, и искать никого не собирались. Князь даже лакеев не послал проверить дом, потому как утверждал, что его усадьба надёжнее любой крепости.

Тревога, вспыхнувшая было ярким пламенем, теперь тлела под слоем светского снисхождения и жалости к хозяину. Иллюзия безопасности была старательно восстановлена, а порядок – наведён.

Только Варвара Воронцова, чьё платье ещё хранило невидимые крупицы пыли из тайного коридора, а корсаж скрывал ключ и обрывок письма, знала, что эта иллюзия была самой опасной ловушкой из всех.

Герман Обухов заметил её возвращение почти мгновенно, едва она переступила порог зала. Он подождал немного, а потом покинул отца и полковника Бражникова, с которыми вёл беседу, и направился к ней. На его обычно равнодушно-надменном лице читалась смесь искренней тревоги и неутолённого любопытства.

– Варвара Николаевна, – произнёс он, слегка склоняясь в почтительном полупоклоне, но его глаза пристально изучали её, будто пытаясь найти следы пережитого потрясения. – Вас долго не было. Я беспокоился. Позволите мне пригласить вас на танец? Откроете мне тайну, что произошло.

Воронцова изобразила премилую светскую улыбку.

– Позже, Герман Борисович, – выдохнула она почти беззвучно, едва шевеля губами. Слова тонули в звуках музыки. – Сейчас Марья Андреевна не спускает с меня глаз. Вы же видите. Ещё один танец с вами, и она заподозрит не просто легкомыслие, а нечто вроде сговора. Кроме того, для институтки танцевать дважды подряд с одним кавалером попросту неприлично, а вы предлагаете мне уже третий танец. Пойдут слухи.

Она позволила себе мельком встретиться с его взглядом.

– Могу вас уверить, что никакие слухи не повлияют на мои честные намерения. – Герман мельком коснулся рукой области сердца. – Одно ваше слово, и я…

– Вы танцевали с Венерой Михайловной?

– Что, простите?

– С именинницей, – Варя взглянула на подругу. – Она столь печальна и всего этого не заслуживает.

– Разумеется, танцевал, – Герман нахмурился. – Но лишь приличий ради. У неё именины, я гость, а наши отцы дружны, и…

– Mon Dieu, – снова перебила его Воронцова и улыбнулась ласковее и теплее. – Вы меня неправильно поняли. Я вовсе не прошу вас оправдываться. Напротив, это даже замечательно.

– Вы боитесь навлечь гнев классной дамы? – Герман ещё больше помрачнел. – Или не желаете, чтобы нас с вами связывали некие слухи?

– Герман Борисович, ваша честь и порядочность – тот зыбкий мостик над бездной, который спасает меня раз за разом. И мне снова нужна ваша помощь.

– Любая, о которой попросите. Я с радостью исполню каждый ваш каприз, – он позволил себе лёгкую, сдержанную улыбку.

– Сделайте мне одолжение, – продолжила она так же тихо. – Пригласите на этот танец Эмилию Карловну. Только взгляните на неё, она так грустит у колонны, будто на неё одну обрушились все печали этого вечера. Ей необходимо отвлечься, почувствовать себя замеченной. Это будет… весьма благородно с вашей стороны.

На лице Германа мелькнула тень. В лёгкой гримасе и нахмуренных бровях Варя уловила мальчишескую досаду.

Он хотел танцевать с ней. Хотел знать, что она обнаружила. Он хотел быть её первым и единственным доверенным лицом. Возможно, даже кем-то более того. А вместо этого она отправляла его развлекать другую девушку.

Но уже в следующее мгновение досада растаяла, сменившись пониманием. Обухов был не просто влюблённым поклонником, но мудрым союзником в деле, важность которого начинал осознавать.

Герман гордо вскинул подбородок, и уголки его идеальных губ изогнулись в чуть лукавой, но теперь весьма одобрительной усмешке.

– Немного неожиданная просьба, признаюсь. Но, как всегда, предусмотрительно с вашей стороны, Варвара Николаевна, – произнёс он чуть громче, уже вкладывая в слова галантный, публичный смысл. – Позаботиться о подруге в минуту смятения – истинно прекрасный поступок. Считайте, что ваше поручение принято.

Он исполнил безупречный поклон и, не теряя больше ни секунды, направился через зал к одинокой фигурке Эмилии Драйер.

Варя видела, как Эмилия подняла голову. Её большие грустные глаза расширились от неожиданности, а по бледным щекам разлился густой румянец. Она что-то смущённо прошептала, но её рука уже доверчиво легла в предложенную ладонь Германа.

Обухов галантно вывел Драйер на середину зала, и через мгновение они уже кружились в потоке танцующих. На лице Эмилии сияла чистая, беззащитная радость.

Однако на сентиментальности времени совершенно не оставалось.

Воронцова отыскала взглядом следующую цель своего небольшого, но рискованного наступления – неподвижную фигуру доктора Эскиса, застывшую возле кресла, в котором, сидя, дремал Гаркевич. Варя, сделав глубокий вдох, направилась прямо к нему.

Следующий шаг требовал исключительной смелости: девушка, приглашающая кавалера сама, да ещё не светского льва, а мрачного доктора (почти вдовца), – жест весьма вызывающий. Она видела, как брови Марьи Андреевны поползли вверх, но открытого протеста не последовало. Формально всё оставалось в рамках дозволенного.

– Алексей Константинович, – произнесла Варвара, делая перед ним безупречный, лёгкий реверанс. – Не соизволите ли потанцевать? После всех волнений музыка – лучшее лекарство. А вы, как я невольно заметила, не позволяете себе даже бокала шампанского.

Эскис медленно перевёл на неё усталый взор. Удивление, мелькнувшее в его глазах, было мгновенно задавлено профессиональной сдержанностью. Он едва взглянул на Гаркевича, а затем молча принял приглашение, и его сухая, холодная рука легла на талию Вари.

Они закружились по залу.

Взгляд классной дамы, острый как шпилька, с этого момента неотступно следовал за парой, будто пытаясь прочесть скрытый смысл в их движениях.

Со стороны это, несомненно, выглядело странно и привлекало внимание.

Герман, кружась с сияющей Эмилией, невольно замедлил шаг, и его галантная улыбка на мгновение исказилась. Взгляд Обухова, выражавший немой вопрос, скользнул по фигуре Эскиса, державшего Варину талию. Эмилия, уловив изменение в его ритме, тоже обернулась и, увидев Варю с доктором, лишь улыбнулась им, совершенно счастливая в собственном танце.

А у окна Марина Быстрова и София Заревич моментально образовали шепчущийся альянс. О чём они переговаривались, было не разобрать, но завистливые взгляды говорили достаточно громко, чтобы понять смысл их беседы, столь далёкой от институтских правил.

– Вы необычайно любезны, Варвара Николаевна. Нас друг другу, кажется, официально не представили, но уверен, что мы заочно знакомы в полной мере, чтобы немного потанцевать, – начал он. Его тон звучал исключительно вежливо, без тени той галантной игры, которую позволял себе Герман. – Я, признаться, не ожидал, что кому-то в этот вечер вообще захочется танцевать со мной.

– Почему же? Вы прекрасно ведёте, – парировала Варя, следуя его чётким, почти механическим движениям. Она чувствовала его напряжение. – Алексей Константинович, раз уж вы здесь как врач, позвольте спросить. Вы осматривали несчастную Аглаю. Скажите, те признаки борьбы, что вы обнаружили, насколько явными они были? Бедняжка отчаянно сопротивлялась, как будто боролась за жизнь? Или следы лёгкие, как если бы она доверяла убийце и совсем не ожидала подобного исхода?

Он вздрогнул так, что рука его на мгновение ослабела, и Варя почувствовала, как взгляд Ирецкой с другого конца зала впился в них ещё пристальнее.

– Это не совсем подходящая тема для бала, вы не находите? – пробормотал он.

Варя выдержала его пристальный взгляд. Она выжидающе вскинула брови, чтобы он понял: она осведомлена гораздо лучше, чем он думает.

– Алексей Константинович, Иван Васильевич Шаврин сказал, что мы можем быть друг другу полезны, – прошептала она. – Уверяю вас, что этот разговор никоим образом не затронет вашей профессиональной этики.

Эскис усмехнулся и едва заметно покачал головой, но всё же ответил:

– Были повреждения, характерные для падения и удара о камень. На теле имеются гематомы в области запястий, как будто её держали за руки, а она вырывалась. Но чтобы говорить о конкретном характере борьбы… Я не коронер, Варвара Николаевна. Мне было поручено лишь констатировать печальный факт.

Его ответ был уклончив, но подтверждал её худшие подозрения: травмы не были случайными.

– Её держали, но она вырвалась, неудачно упала и расшиблась насмерть?

– Возможно. – Эскис на мгновение поджал губы. – Что вам известно?

– Аглая могла узнать некий секрет и пригрозила, что раскроет его. Её попытались переубедить силой, если можно так сказать. Но всё окончилось печально.

Музыка лилась плавным потоком. Варя сделала паузу, позволяя Эскису немного переварить её слова, а затем вдруг подумала вслух:

– А скажите, Алексей Константинович, как человек опытный, с высшим образованием и, возможно, сталкивавшийся с юридическими тонкостями, которые влечёт за собой забота о пациентах, – начала она задумчиво, глядя куда-то поверх его плеча. – Насколько сложно оформить опекунство над несовершеннолетней, если отец жив, но нисколько не расположен к человеку, который хочет стать опекуном?

На этот раз реакция была куда ярче. Эскис споткнулся, едва не сбив ритм. Его лицо покрылось лёгкой испариной. Он смотрел на Воронцову с таким изумлением, будто она заговорила на древнегреческом.

Их запнувшийся шаг не ускользнул ни от зоркого глаза Ирецкой, ни от Германа, чья бровь вопросительно поползла вверх, ни от Марины, которая тут же толкнула Софию локтем.

– Это… весьма специфический вопрос, Варвара Николаевна, – выдавил он наконец. Голос его потерял всякую ровность. – Откуда… что вам… В толк не возьму…

Она встретила его растерянный взгляд без всякой светской игры.

– Просто размышляю вслух о судьбах. – Её пальцы слегка сжали его руку. – Иван Васильевич за вас поручился. Значит ли это, что я могу довериться вам? Полностью? Без оглядки?

Между ними пронеслось несколько тактов музыки, наполненных лишь шорохом платьев и биением двух сердец – одного испуганно-учащённого, другого – твёрдого и выжидающего.

Эскис молчал. Вероятно, взвешивал в уме риски.

– Да, – наконец тихо заверил он. – Вы можете.

В этот самый момент Варя мельком заметила, как Ирецкая, словно приняв какое-то решение, сдвинулась с места и начала свой неспешный, но неумолимый путь вдоль стены прямо в их направлении. Время для светских манёвров истекло.

Продолжая улыбаться той же слегка рассеянной улыбкой, будто обсуждая погоду, Воронцова заговорила быстро и тихо:

– Алексей Константинович, сколько, по-вашему, осталось до начала ужина? Минут десять? Пятнадцать?

Он, всё ещё не отошедший от предыдущего вопроса, машинально взглянул на большие часы над камином.

– Около того, полагаю. Десять, не более.

– Прекрасно. Мне нужны все десять. Умоляю вас, – Варя затараторила ещё быстрее. – Марья Андреевна не должна ни увидеть, ни даже заподозрить, что я отлучилась. Помогите мне – отвлеките её.

Эскис посмотрел на неё с нескрываемым недоумением и тревогой. Очевидно, он был готов к доверительной беседе, но не к роли сообщника в некой женской авантюре.

– Я? – вырвалось у него с неподдельной растерянностью. – Что именно вы от меня хотите, Варвара Николаевна? Я не дипломат и не актёр…

– Вам и не нужно быть актёром, – заверила Варя, её взгляд скользнул к приближающейся классной даме и тут же вернулся к нему. – Просто будьте врачом. Скажите, что как специалист обеспокоены состоянием Венеры Михайловны после пережитого шока. Словом, любая светская беседа на медицинскую тему. Вам это более чем под силу.

Риск был, но он казался минимальным. Эскис и вправду был врачом, и беспокойство о чьём-либо здоровье – пусть и мнимое – было прекрасным предлогом. Однако он медлил с ответом, и Варя была готова расплакаться: у неё осталось всего десять минут. Потом ужин, а уже после него возможности не представится наверняка. Тогда всё пропало.

– Удержите её внимание всего на несколько минут. Пока я не вернусь. Прошу вас.

Ирецкая была уже в десяти шагах.

– Хорошо, – наконец чуть слышно произнёс Алексей Константинович. – Я попробую. Но, ради всего святого, не задерживайтесь. И надеюсь на ваше благоразумие. Десять минут, Варвара Николаевна. Ни секундой больше.

Мелодия подошла к концу. Они замерли в последнем поклоне друг другу.

– Благодарю вас за танец, доктор, – громко и безупречно вежливо сказала Варя, отступая на шаг.

– Это была честь, Варвара Николаевна, – ответил Эскис и, сделав глубокий вдох, развернулся на каблуках и шагнул навстречу Ирецкой, перехватывая её в опасной близи от Вари. – Марья Андреевна, прошу прощения, – заговорил он спокойным тоном, слегка преграждая ей путь. – Но, как врач, я не могу не высказать своего беспокойства…

Варя не стала дожидаться развития событий. С лёгким, беспечным видом она отвернулась, будто направляясь к буфету, сделала пару шагов, а затем, используя группу гостей как живой щит, бесшумно выскользнула из бального зала в полумрак пустого коридора.

Десять минут. У неё было только десять минут, чтобы пробраться в комнату князя и найти там сейф.