Комната Венеры напоминала опрокинутый ларец с драгоценностями, где всё сверкающее и нежное было приправлено незримой пылью горького траура.

На широкой кровати с кружевным подзором поверх покрывала лежали три платья: одно – из бледно-розового шифона, другое – из голубого атласа, третье, самое парадное, из кремового муара с ручной вышивкой жемчужными бусинами. Ленты, перчатки, тончайшие чулки, алмазные заколки и флаконы с французскими духами теснились на туалетном столике, отражаясь в трёхстворчатом зеркале.

Сладко пахло нежным парфюмом, пудрой и теплом, что лилось от белой кафельной печи, которую горничные постарались растопить на совесть после утренней промашки. От жара на выходящих в сад окнах запотевали стёкла, превращая пейзаж в размытое пятно белого снега и серого неба в ранних сумерках. Чтобы избавиться от духоты, пришлось открыть форточку.

Варя стояла у самого окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Она не столько смотрела в сад, где вдалеке мелькали фигурки слуг, спешащих с дровами и провизией, сколько пыталась поймать хоть глоток свежего воздуха в надежде привести собственные сумбурные мысли в порядок. Поэзию Венера слушать не пожелала, сославшись на меланхоличное настроение, поэтому невостребованный альманах теперь лежал на подоконнике возле Воронцовой. Горничные ушли вместе с мадам Делакроа, чтобы помочь той переодеться, и оставили княжну с подругами.

Эмилия Карловна, с лицом, сосредоточенным от усердия, осторожно доводила до совершенства уже почти готовую причёску Венеры. Драйер постаралась, продемонстрировав всю свою ловкость и утончённый вкус к изящной красоте. Густые, тёмно-русые волосы именинницы были собраны в духе последних веяний: пышный валик на затылке, смягчённый несколькими искусно выпущенными волнами на висках, которые должны были обрамлять лицо, добавляя ему нежности. Но само это лицо в зеркале выглядело неподвижным и бледным.

Венера Михайловна сидела, закутавшись в шёлковый пеньюар, и смотрела на своё отражение пустым, невидящим взором. В её глазах не было ни волнения перед праздником, ни радости, ни даже обычной для её возраста досады от долгих, муторных сборов.

Взгляд Вари скользнул в очередной раз по суетящимся во дворе мужчинам. Один из лакеев, молодой, высокий, бородатый и широкий в плечах, о чём-то спорил со старым Фёдором возле битком набитой лошадьми конюшни. Слуга жестикулировал. Его движения были резки и полны раздражения. Фёдор же, напротив, оставался спокоен и лишь упрямо отрицательно качал головой. К ним подошёл Ефим, тот самый кучер, что руководил путешествием смолянок из Петербурга в Озёрки. Судя по всему, тот хотел переставить сани Обуховых глубже во двор, чтобы новым гостям было где разместить свои экипажи. Внимание мужчин переключилось на сани. Воронцова же повернулась к подругам убедиться, что Эмилии не нужна помощь.

Её взор невольно наткнулся на опустевшую клетку. Большая, ажурная, с крошечной дверцей, которая всё ещё была приоткрыта. Эта клетка не могла оставаться незамеченной. Она слишком долго была предметом восхищения, теперь вдруг превратилась в напоминание о жестокой шутке или чего-то более страшного. Убрать её пока просто не успели, и она висела здесь как немой укор: в доме Голицыных не уберегли не только птичку, но и молодую девушку.

Эмилия, закончив с последней прядью, положила лишние шпильки в шкатулку на туалетном столике.

– Ich denke, dass alles fertig ist[26], – придирчиво оглядывая результаты своих трудов, сказала она. – Причёска вышла просто загляденье, Венера Михайловна. Теперь только платье выбрать. Какое думаете надеть? Голубое? Оно такого прекрасного оттенка, как небо в мае. Или, может, розовое? Этот цвет очень освежает.

Венера медленно перевела взгляд с зеркала на платья, разложенные на кровати. Её губы дрогнули, но не в улыбке.

– Мне всё равно, – призналась она. – Пусть мадам Делакроа решит. Она лучше знает, что приличествует надевать на именины. – Княжна закрыла глаза и глубоко, с заметным усилием вздохнула, а потом вдруг с тоской произнесла: – Жаль, Жоржа нет с нами. Он бы ничего подобного не допустил. Ни беды с крошкой Бижу, ни… всего остального. Он всегда был, – она умолкла, подбирая нужное слово, которое бы описало её старшего брата, – решительным. Не терпел, когда обижают тех, кто ему дорог. И Аглаюшку всегда защищал наравне со мной, как вторую сестру.

Варя насторожилась. В признании Венеры мелькнуло нечто глубоко печальное. Воронцова заставила себя сохранить мягкое, почти рассеянное выражение лица. Она сделала шаг от окна, чтобы лучше видеть княжну.

– Они были дружны? – спросила Варя с той естественной, чуть грустной заинтересованностью, с какой подруга расспрашивает о чём-то давнем и личном.

Венера повернулась к ней, и её глаза оживились тихим счастьем светлых воспоминаний.

– О да. И ещё как! – ответила княжна с заметной теплотой. – Они были ровесниками, понимаете? Когда Жорж приезжал на каникулы из Петербурга – он ведь в гимназии учился тогда, – Аглая была единственной, с кем ему было интересно. Со мной-то, с младшей сестрёнкой, во что играть? А они могли часами говорить. Он привозил ей книги – не романы, а научные труды по ботанике и астрономии. У Аглаи бабка травницей была из деревни, она и сама многое про растения знала, могла ответить ему. Поначалу по-простому, спорила даже. Потом грамотнее стала. Читала взахлёб. А он, – Венера на миг замялась, заливаясь стыдливым румянцем. – Он читал ей стихи. Пушкина, Лермонтова. Прямо тут, в саду, у пруда. Аглая ему в Петербург отсылала засушенные цветы, сложенные в конверты, чтобы он собирал гербарии. Жорж их хранил.

Венера умолкла. Её плечи опустились, а свет в глазах померк, сменившись новой, более острой тоской. Она устремила взгляд в окно, в серую мглу густеющих сумерек, будто пытаясь увидеть там человека, с которым их разделяла тысяча вёрст.

– Теперь мне придётся в следующем письме написать ему, что… – Голос княжны сорвался, став тонким и беззащитным. – Что мне ему написать, девочки? Что Аглаи больше нет? Я даже не знаю, какие слова подобрать. «Скончалась»? «Погибла»? «Ушла»? Всё звучит ужасно и… неправдоподобно.

Венера накрепко сжала губы, и в её больших глазах задрожали слёзы.

– Ну, mon ange, не нужно, право! – Эмилия тотчас оказалась подле неё и притянула к себе в ласковые объятия. – Нельзя расстраиваться, покуда праздник. Мы с вами оплачем Аглаюшку, но потом. Чтобы никто не знал, никто свой нос любопытный не совал. Правда, Варенька?

– Разумеется, – механически ответила Воронцова, которая тоже подошла к Венере с другой стороны и, присев на корточки, обняла её.

– Merci[27], – всхлипнула Венера, сдерживаясь.

Воронцова выудила из рукава чистый платочек и протянула ей.

В рассказе Венеры Варя услышала не просто историю про потерю подруги. Ей открылась маленькая трагедия в двух актах: здесь, возле заснеженного пруда, и там, в далёком Париже, куда это известие ещё только полетит на бумажных крыльях. Убитая переставала быть просто «горничной». Она становилась Аглаей, девушкой, которая знала про звёзды и травы, получала в подарок стихи и взамен дарила засушенные цветы. Девушкой, связанной с уехавшим наследником тайной и, очевидно, глубокой симпатией.

Личная драма в доме Голицыных накладывалась на финансовые махинации, делая картину одновременно яснее и бездоннее.

Варя подошла ближе к туалетному столику, будто рассматривая флаконы. Она старалась быть осторожной. Слишком прямой вопрос мог спугнуть хрупкую откровенность подруги.

– Напомните, как давно Жорж в Европе? – спросила Воронцова, изо всех сил стараясь, чтобы в её голосе звучало лишь вежливое любопытство и сочувствие. – Должно быть, он очень скучает по дому в своём университете.

Венера судорожно вздохнула. Её пальцы нервно стиснули платок, которым она промокала глаза.

– Уже четыре года, – расстроенно сказала она. – Учится в Париже. Только не в университете, а в Политехнической школе. École Polytechnique. Я вчера упоминала. – Она произнесла название на французском с гордостью, но тут же голос её пошёл вниз. – Отец был непоколебим в своём решении, когда отправил его за границу. Он считает, это лучшее, что можно было для него сделать. Что учёба превыше всего.

Между строк Варя услышала другое.

Ей вдруг почудилось, что Жоржа отправили туда насильно, чтобы оторвать от дома. «Учиться» – удобная и вполне пристойная формулировка для удаления сына под благовидным предлогом. Кроме того, заведение было престижным и весьма элитным. Значит, Жорж далеко не бездельник. А фраза о том, что «учёба прежде всего», намекала на другой очевидный вывод: похоже, Жорж закрутил роман с Аглаей, а подобные отношения сына с горничной наверняка пришлись князю не по нраву. Жорж уехал получать образование, следуя родительской воле, но отца так до конца и не простил. Венера упоминала, что дома брат почти не бывает, особенно в Озёрках, где Михаил Александрович проводил более всего времени. Контакт с семьёй, в частности с отцом, был не просто ослаблен. Он, судя по всему, был разорван.

Пока Венера говорила, её рука потянулась к шкатулке с украшениями и достала оттуда небольшую брошь. Простую, но изящную серебряную бабочку, всю в мелких камушках розового кварца.

– Это Жорж мне прислал в прошлом году, – Венера улыбнулась, показывая подругам брошку. – Правда красивая?

– Изумительная, – согласилась Эмилия, рассматривая брошь. Рассказ княжны растрогал Драйер так, что у той покраснели нос и глаза, будто она вот-вот расплачется.

– А Аглае – пчёлку? – предположила Варя, вспоминая горничную за гаданием.

– Верно, – княжна сокрушённо покачала головой. – Аглаюшка любила красивые вещи, но всегда держалась скромнее скромного.

Венера говорила о своей горничной с такой теплотой. Она ни разу не вспомнила про вчерашнее жуткое гадание и совпадения с ним, которые так всех напугали.

– Аглая, наверное, очень ждала ваших с Жоржем приездов в усадьбу? – спросила Варя мягко, возвращая Венеру обратно к воспоминаниям. – Она, должно быть, была особенной, раз сумела стать такой близкой подругой вам и вашему брату.

Княжна кивнула.

– Она правда была очень хорошей, терпеливой, внимательной и верной, – перечисляла Венера Михайловна, убирая брошку на место. – В детстве мы были неразлучны. Я любила её наряжать в свои платья. Представляла, что у меня есть настоящая сестра. Мы кружились перед зеркалом и смеялись, пока не падали. – Венера с грустной улыбкой задумчиво провела пальцами по столешнице. – Пока однажды мадам Делакроа нас за это не отругала и не нажаловалась моей матушке, которая тогда была жива. Прочла целую проповедь о том, что это неприлично, что она – служанка, а я – госпожа, и смешивать роли недопустимо. Сказала, что я порчу Аглаю своими играми, внушаю ей неположенные мысли. А уж как дядюшка Сергей Владимирович разворчался! Проходу мне не давал с наставлениями. У него-то своих детей нет, вся его забота всегда на нас с Жоржем ложилась. С тех пор всё стало строже. Аглая отдалилась, стала сдержанней. Но мы всё равно понимали друг друга. Когда пять лет назад маменька разболелась и умерла, Аглаюшка была рядом со мной каждую минуту.

В этом простом рассказе Варя увидела всю систему в миниатюре. Детская дружба, раздавленная железной поступью сословных предрассудков. И фигура мадам Делакроа, француженки-гувернантки, ревниво охранявшей не только порядок, но и своё влияние на Венеру. Она выступала здесь как строгий судья, возводящий непреодолимую стену.

Венера внезапно встала и, скинув пеньюар, в одной тонкой сорочке подошла к золочёной клетке. Она протянула руку и легонько дотронулась до холодных, изящных прутьев. Её пальцы провели по тому месту, где когда-то сидела крошечная канарейка

– А теперь её в этот день со мной не будет, – прошептала она так тихо, что Варя едва различила. – Ни Аглаюшки, ни её доброй улыбки, ни её советов, какое платье лучше сидит. Ничего.

В этот момент дверь в комнату открылась, и в проёме возникла другая повелительница дисциплины – Марья Андреевна Ирецкая.

Классная дама явилась в своём неизменном тёмно-сером платье, и её присутствие сразу же наполнило комнату ощущением строгого порядка. Будто даже Смольным институтом запахло.

– Дамы, вы до сих пор не готовы? Пора спускаться к празднику, – назидательным тоном произнесла она. – Варвара Николаевна, Эмилия Карловна, вы только мешаете Венере Михайловне. Гости уже съезжаются, и присутствие счастливой именинницы внизу более чем необходимо. Варвара, Эмилия, ступайте к себе. Дайте княжне одеться.

Варя с Венерой встретились взглядами. В последний миг, прежде чем Ирецкая полностью перехватила её внимание, она успела поймать в глазах подруги выражение безмолвной тоски и одиночества. Это был взгляд человека, которого затягивает в водоворот чужих ожиданий, оставляя наедине с собственной болью.

– Встретимся внизу, милая Венера Михайловна, – ласково сказала Эмилия, делая реверанс.

Варя повторила это движение, бросив быстрый взгляд на пустую клетку. Они вышли в коридор. Дверь за ними тихо, без всякого скрипа закрылась.