Бальный зал усадьбы Голицыных, казалось, собрал в своих украшенных лепниной стенах всё сияние, на какое только был способен этот хмурый ноябрь. Огромные хрустальные люстры, в каждой из которых горели десятки электрических свечей, были спущены так низко, что их многослойные подвески почти касались голов танцующих, рассыпая по залу целые радуги бликов. Их холодный, яркий свет сливался с тёплым, живым сиянием канделябров на стенах. Паркетный пол, отполированный до зеркального блеска, блистал всеми оттенками медового золота.

На именины дочери князь пригласил музыкантов. Не какой-нибудь провинциальный хор, а строгое трио из скрипки, виолончели и рояля. Дивная живая музыка лилась из угла зала, заполняя пространство вальсами и мазурками. Запах воска, духов и сладостей смешивался в яркий букет, который кружил голову.

Столы вдоль стен предлагали гостям богатый фуршет до начала праздничного ужина: на белых скатертях из дамасского полотна красовались целые архитектурные сооружения из еды. Многоярусные серебряные этажерки ломились под тяжестью изысканных закусок: крошечные корзиночки из слоёного теста с паштетом, канапе с чёрной икрой, розетки из сёмги. Отдельный стол был посвящён сладкому искушению: воздушные безе, эклеры, глазированные шоколадом, пирамиды из золочёных драже и миндального печенья. Ряды графинов и бутылок отражали свет люстр: тут было и игристое шампанское в серебряных ведёрках со льдом, и лёгкие рейнские вина, и хрустальные кувшины с фруктовой водой и лимонадом для дам. Каждое блюдо было не просто едой, а свидетельством достатка и безупречной репутации дома Голицыных.

У громадного камина из кремового мрамора и малахита при полном параде собралось ядро патриархов. Сам князь Михаил Александрович с выражением лица, на котором привычная важность боролась с явной озабоченностью. Он внимательно слушал графа Обухова. Борис Иванович часто смеялся, но Варя, наблюдая издали, замечала в его поведении те же сдержанные манеры, что и у его сына. Полковник Бражников стоял с ними. Воронцовой он показался недовольным.

Пока старшие гости общались с мадам Делакроа, слушали музыку и пробовали закуски, молодёжь делала вид, что веселится.

Смолянки явились в зал в своих лучших платьях из дозволенных Ирецкой. Варя взяла с собой благопристойный бледно-сиреневый муар, расшитый мелким бисером по лифу. Эмилия надела кремовое, а Марина Быстрова – тёмно-вишнёвое. Венера Михайловна выбрала платье из небесно-голубого атласа и кружева, в котором она стала похожа на ангела. Все остальные девушки надели наряды разных оттенков зелёного. По этому поводу, кажется, более всех переживала София Заревич, которой не удалось выделиться среди подруг.

Ирецкая зорко следила за каждой воспитанницей. Даже Венера, которая была дома под надзором собственной семьи, всё равно не осталась без внимания. Сердитый совиный взгляд классной дамы цепко оценил всех по очереди, прежде чем позволить спуститься в зал. Не менее пристально она наблюдала за девушками, когда к тем начали подходить кавалеры и приглашать их на танец. В основном это были дворяне почтенного возраста из числа соседей Голицыных. Однако среди них затесалась пара молодых офицеров (кузенов Венеры Михайловны), краснеющий до ушей студент Императорского училища (племянник полковника Бражникова) и, конечно, Герман Обухов.

Именно с ним Варя сейчас и танцевала. Её рука лежала у него на плече, его пальцы почтительно касались её талии.

Когда Герман Борисович подошёл, чтобы пригласить Воронцову, Марья Андреевна позволила танец благосклонным кивком, но Варю при этом одарила таким обжигающим взглядом, будто видела свою подопечную насквозь со всеми её интригами и планами.

Они двигались в такт музыке, и Воронцова чувствовала, как Герман старается вести её безупречно, с аристократической лёгкостью. Она хотела расспросить его, о чём говорили уважаемые господа у камина, что ему удалось узнать у прочих дворян, но каждое их движение было на виду. Малейший наклон головы или приглушённый шёпот были бы немедленно отмечены десятками глаз. Особенно зоркими очами Ирецкой, которая, подобно фрегату под всеми парусами, неспешно курсировала вдоль стены, как бы невзначай следя за воспитанницами.

– Вы кажетесь очень далёкой, Варвара Николаевна, – заметил Герман так тихо, что его слова совсем утонули в музыке. – Всё ещё размышляете о печальных событиях?

– Разве можно о них не думать, когда веселье столь вымученно? – так же тихо парировала Варя, заставляя себя улыбнуться. – В воздухе висит предвкушение грозы, Герман Борисович. Первый громовой раскат мы услышали. Сдаётся мне, буря разразится такая, что камня на камне не оставит.

Она и сама, как бы любуясь залом, каждый миг изучала обстановку.

Яков отсутствовал. Среди лакеев, чинно разносящих подносы, его фигуры не наблюдалось, равно как и в числе господ. Он исчез после встречи в библиотеке, и его пропажа беспокоила Варю больше, чем любое подозрительное присутствие. Яков мог сунуться туда, где ему бывать не следовало. Или задать лишний вопрос и неосторожно привлечь внимание, а чужих людей в усадьбу прибыло сегодня предостаточно. Что могло с ним приключиться? Варе не хотелось думать о плохом, и всё же она невольно закусила губу, чтобы унять нервную дрожь.

Венера оставалась ещё одним источником её тревог. Сейчас она стояла рядом с мадам Делакроа, принимая поздравления. Голубое платье и нежнейшее кружево были ей к лицу. Именинница улыбалась, но улыбка казалась Варе натянутой и хрупкой. Каждый раз, когда звучал тост в её честь, взгляд Венеры невольно искал в толпе человека, которого там быть не могло. Тосковала ли она по брату? Или же не могла смириться с тем, что Аглаи больше нет?

Князь Голицын выглядел слишком хмурым для хозяина дома в день праздника. Он не столько слушал гостей, сколько бросал короткие, острые взгляды на двери, ведущие в переднюю, будто ожидал или опасался чего-то. Подозревал ли он в убийстве своей горничной кого-то конкретного? Наверняка.

Эскиса Варя отыскала не сразу. Доктор держался в тени, в дальнем углу зала, где вёл тихую, но оживлённую беседу с пожилым Гаркевичем. Давид Леонидович, особенно сухой и жёлтый сегодня, внимательно слушал, кивая. Алексей Константинович же, обычно столь сдержанный, говорил с настойчивостью, чуть наклонившись к собеседнику.

Но более всего Воронцову занимал князь Дашков. Он являл собой воплощённый громоотвод всеобщего раздражения. Опираясь на тяжёлую трость с серебряным набалдашником, он медленно прохаживался по периметру зала. Кажется, общество князя Голицына и его друзей Дашкова лишь раздражало, поэтому он и не стремился к ним присоединиться. Зато с огромной охотой бросал колкие, нарочито разборчивые реплики. Варя была уверена: если бы жёлчный Дашков умел брызгать ядом, то наверняка бы с радостью отравил половину присутствующих.

– Пф-ф! Нынче и именины не в радость, – проворчал он, проходя мимо группы соседей, разговаривавших с Анфисой. – Шумят, как на ярмарке. Ни благородной тишины, ни достойных бесед. Одно падение нравов.

Его налитый кровью взгляд упал на кружащуюся пару – Германа и Варю. Он приостановился, и тонкие бледные губы растянулись в нечто, напоминающее язвительную улыбку.

– А молодой Обухов, я смотрю, нашёл себе недурное развлечение. Хоть кто-то пытается поддержать дух праздника. – И, бросив этот словесный камень, он поплёлся дальше.

Варя почувствовала, как щёки заливает краска.

Рука Германа на мгновение чуть сильнее сжала её талию – не из фамильярности, но в импульсивном жесте защиты.

– Не обращайте внимания, – сквозь зубы процедил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало настоящее раздражение. – Он только тем и живёт, что отравляет воздух там, где ему самому не дано быть счастливым.

Но Варя сделала собственный вывод: праздничный зал напоминал ей пороховую бочку. Требовалась лишь крохотная искра, чтобы прозвучал взрыв.

Музыка ненадолго смолкла. Скрипач и виолончелист тихо переговаривались, перелистывая ноты, а пианист, воспользовавшись моментом, достал платок и украдкой промокнул лоб. В зале наступило одно из тех неловких затиший, когда гости, внезапно лишённые ритма, не знали, куда девать руки и взгляды.

Герман предложил Варе локоть и отвёл её в сторону, будто в ожидании следующего танца. Но их разговор снова пришлось отложить.

Именно в эту паузу полковник Бражников, попрежнему стоявший у камина рядом с Голицыным и Обуховым, отмахнулся от лакея, который попытался подать ему бокал игристого на серебряном подносе.

– Да не пью я эту шипучку, – проворчал он, приглаживая седые, жёсткие усы. – Настоящий мужчина после такого икоты на весь вечер наглотается. Может, по коньячку лучше, граф? – обратился он к Борису Ивановичу.

Старший Обухов, чьё добродушное лицо сегодня тоже казалось несколько усталым и напряжённым после трудной утренней дороги в санях, с лёгкой улыбкой кивнул.

– А что ж, немного коньяка, пожалуй, не повредит. Особенно в такую промозглую пору. Разгонит кровь и согреет до костей.

Князь Голицын, который минуту назад хмурился, глядя на танцующих, вдруг оживился. Эта просьба, земная и простая, казалось, вернула его к привычной роли гостеприимного хозяина.

– Ну что ж, господа, ступайте ко мне в кабинет, сами распоряжайтесь, – махнул он рукой по направлению к дверям. – Ключ, как всегда, под синим фаянсовым горшком с геранью на этажерке. Только уж, ради бога, сюда не носите, не смущайте дам, – он сделал шутливо-умоляющее выражение лица. – А я лучше дочку на танец приглашу, а то её замучили уже беседами. Совсем загрустила, бедная.

Его взгляд с нежностью и виноватой тревогой нашёл в толпе Венеру рядом с мадам Делакроа.

Бражников, довольный, что его инициатива нашла поддержку у такого важного гостя, как Обухов, направился к дверям. По пути он хлопнул по плечу розовощёкого помещика Маринина из соседней усадьбы.

– Слышишь, Пётр Семёныч? Иди с нами! Сидишь тут, как сыч нахохленный. Развеем тоску по-мужски. Коньяк у Голицына, я знаю, отменный.

Так и сложилась компания: граф Борис Иванович Обухов – как высочайший авторитет, полковник Бражников – как энергичный заводила, и несколько смущённый, но польщённый приглашением помещик Маринин. Нестройной группой они двинулись к выходу из бального зала, вызывая у остальных гостей лишь лёгкое одобрительное внимание. Мужчины удалялись за коньяком – что могло быть естественнее? Никто, даже зоркая Марья Андреевна Ирецкая, не увидела в этом ничего, кроме обычной светской практики. А Варя, которую Герман увлёк на следующий танец, лишь на мгновение задержала на них взгляд, прежде чем её мысли вновь унеслись в лабиринт собственных подозрений.

Зазвучала более громкая, элегантная мазурка. Это был танец с характером, требующий и чёткости шага, и лёгкой, почти игривой подачи. Варя почувствовала, как пальцы Германа на её талии стали чуть уверенней, направляя её в первом неспешном па.

– Ну что, мой неутомимый следователь Варвара Николаевна? – тихо спросил Герман. – Удалось ли вам что-нибудь разведать в моё отсутствие?

– Немного пообщалась с Венерой, но пока не могу озвучить уверенных выводов, – ответила Варя, делая изящный поворот. Сиреневые складки её платья мягко взметнулись, поймав свет люстры. – А вы? Ваши источники, надеюсь, оказались полезнее моих?

Она заметила, как из угла зала на них смотрит Марина Быстрова. Та стояла с кислым видом рядом с Софией Заревич, и её вишнёвое платье казалось тёмным пятном на фоне светлых стен. Взгляд Марины был острым, ревнивым и откровенно недоброжелательным. Она явно комментировала что-то Софии, и та, кивая, с хитрецой поглядывала на танцующую пару.

Сплетничают, голубушки. Это ничего. Сейчас Ирецкая заметит и быстро их успокоит.

По другую сторону зала, у колонны, стояла Эмилия. Она держала в руках нетронутый бокал лимонада и смотрела на них с таким откровенным восхищением, что Варя почувствовала знакомый укол вины. Большие глаза Драйер полнились тихой грустью, будто она наблюдала за красивой, но совершенно недосягаемой для неё сказкой.

Герман, следуя рисунку танца, чуть отклонил Варю в сторону, заслонив от взгляда Марины.

– Немного, – начал он, понизив голос до едва слышного шёпота. Его губы почти касались её волос. – В первую очередь, про князя Дашкова. Все знают, что он вечный ворчун, но тут дело глубже. Он приходится Голицыну шурином, братом покойной княгини. И, судя по всему, после её смерти считает, что Михаил Александрович плохо распорядился её состоянием. Дашков небогат, а тут ещё и сестрино наследство, как он считает, уплывает в неизвестном направлении. Мотив для неприязни, согласитесь, более чем веский. Однако Михаил Александрович его не выгоняет. Терпит под своей крышей то ли в память о жене, то ли из жалости, то ли по иным, никому не известным причинам.

Он искусно провёл её под своей рукой, и Варя, кружась, на миг увидела князя Голицына, уже ведущего на середину зала бледную Венеру. Отец старался улыбаться, но дочь отстранённо смотрела поверх его плеча.

– Что ещё? – шепнула Варя, вернувшись в объятия Обухова.

– Про его сына, Георгия, – продолжил Герман, и его лицо стало серьёзным. – Не знаю, слышали ли вы, что он…

– Учится за границей и дома не появляется, да-да, – торопливо кивнула Воронцова. – Но мне это кажется странным. Венера сказала, Жорж, как они все его зовут, был дружен с покойной Аглаей. Неужто его за одну только интрижку с горничной сослали аж в Париж? Ни за что не поверю в подобное, уж простите.

Пока она шептала, Герман увёл её как можно дальше от людей, про которых шла речь.

– Официальная версия, которую здесь все повторяют, – пристрастие к азартным играм, – зашептал он. – Будто бы наследник спустил в карты огромную сумму, отец рассвирепел, выплатил долги и в наказание отправил его во Францию учиться, вычеркнув из завещания. Всё состояние теперь должно отойти Венере.

Варя заставила себя рассмеяться тихим, светским смешком, как будто Герман сказал что-то забавное. Но глаза её широко распахнулись от испуга.

– Mon Dieu! Помилуйте, Герман Борисович. Это ещё более нелепо, чем роман с горничной. За такую мелочь единственного сына и наследника, да ещё из настолько именитого рода, буквально выгоняют из страны и лишают всего? – Она покачала головой, выполняя очередную танцевальную фигуру. – Карточные долги в их кругу – дурной тон, да. Но это, если изволите, лечится. Женитьбой на богатой невесте. Службой в армии, наконец. Не вычёркиванием из семьи. Нет, Герман Борисович, здесь что-то другое. Что-то, что отец не может или не хочет предавать огласке. А «азартные игры» – удобный предлог для светского общества. Не самый вопиющий, по крайней мере.

Герман на мгновение задумался, его шаги под музыку не потеряли чёткости, но в глазах промелькнуло уважение.

– Вы, как всегда, поразительно проницательны, – со сдержанной улыбкой признал он. – Действительно, история выглядит престранно.

Мазурка стала набирать силу, переходя к более быстрой, пружинистой части. Герман ловко повёл Варю в серию сложных па, которые требовали полного внимания. На несколько тактов разговор прервался. Варя, следуя его уверенному ведению, ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды. Она чувствовала тепло его руки, видела его сосредоточенный профиль и понимала, что даже в этом вынужденном расследовании между ними возникла странная, почти идеальная синхронность.

Когда темп снова замедлился, она нашла в себе силы вернуться к главному.

– А про Аглаю? Среди гостей кто-нибудь…

Она не договорила. В этот момент спешным, топочущим шагом явилась та самая троица: граф Обухов, полковник Бражников и помещик Маринин. Но вид у них был совсем не тот, с каким они покидали зал. Коньячного благодушия не наблюдалось и следа. Лица у всех троих, а особенно у Бражникова, были багровые, но не от выпитого, а от возмущения и самого настоящего, неподдельного изумления или даже испуга.

Музыка захлебнулась на высокой ноте. Пианист, чьи пальцы застыли над клавишами, смотрел на происходящее с таким же изумлением, как и все остальные. Полковник Бражников, не обращая внимания на приличия, прямо через зал, расталкивая гостей, направился к князю Голицыну. За ним, запыхавшись и бормоча что-то невнятное, следовал Маринин, а граф Обухов-старший замыкал шествие с выражением лица, на котором читалось суровое недоумение.

– Михаил Александрович! – грянул Бражников так, что эхо звонко отозвалось в хрустальных подвесках люстр. Он мгновенно приковал к себе всеобщее внимание. – Я в толк не возьму, что за маскарад ты замыслил? Или это новая светская забава – пугать почтенных гостей? Я о всяких странных розыгрышах и необычных развлечениях слыхал, но подобное явно не годится для дочкиных именин!

Князь Голицын, только что проводивший Венеру к стайке её смутившихся подруг, обернулся. Сначала он лишь нахмурился с раздражением от грубого тона, но, увидев лица вернувшихся, насторожился.

– В чём дело, полковник? Вы себя неважно чувствуете после коньяка? – холодно осведомился он.

– Я-то отлично! Это ты, милейший, нам загадку задал! – Бражников ткнул пальцем в сторону коридора. – Только что мы с Петром Семёнычем и Борисом Ивановичем видели, как ты спешишь по главному коридору к библиотеке! Идёшь себе, не оглядываешься. Мы окликнули, а ты вдруг сорвался и помчался за угол. Мы за тобой, а след простыл! Прямо как будто сквозь стену прошёл!

В зале повисло растерянное молчание. Гости ожидали, что Бражников вот-вот объявит, будто он пошутил. Даже князь Дашков перестал бормотать и вытянул шею, как старая ворона. Варя почувствовала, как рука Германа у неё на талии сжалась, притягивая её ближе, словно он хотел закрыть её собой, если потребуется.

Князь Голицын побледнел. Но вовсе не от страха. То была натужная белизна едва сдерживаемой ярости. Скулы на его лице резко выделились, а кадык нервно дёрнулся.

– Какую глупую шараду вы задумали разыграть, полковник? – прозвучало тихо, но так, что каждый услышал лёд в его голосе. – Я не покидал зала. С момента вашего ухода я был здесь и танцевал с дочерью. Спросите любого. Вы, должно быть, обознались. Коньяк, знаете ли, вещь коварная.

– Коньяк тут ни при чём! Мы и не притронулись ещё! До коньяка нам добраться не довелось! – взорвался вдруг старший Обухов, чьё обычно добродушное лицо воспылало обидой за сомнения в его трезвости. – Ошибки быть не может, Михаил Александрович! Мы видели вас ясно, как видим сейчас. И на вас было ваше пальто! Английское, драповое, с синими бархатными отворотами! Тот самый фасон, который вы нам в прошлый приезд показывали, хвастались, что из Лондона его выписали!

Эффект от этих слов был подобен взрыву. Гробовая тишина заполнилась шёпотами, возгласами и испуганными аханьями.

– С синими отворотами… – словно эхо, прошептала одна из дам.

Сдавленно вскрикнула София Заревич. Она вцепилась в руку стоящей рядом Быстровой.

– Тень отца, – громким, суеверным шёпотом возвестила она, а потом громче повторила: – Это же «нависающая тень отца»! Точно как покойная Аглая нагадала! Что же это выходит? Она всё вправду видела? Пророчество сбывается!

Слово «пророчество», брошенное в и без того наэлектризованную атмосферу, сработало как та самая искра, о которой думала Воронцова. Среди дам поднялась настоящая паника. Кто-то крестился, кто-то искал веер, чтобы отдышаться. Мадам Делакроа, побледнев, попыталась обнять Венеру, но та отшатнулась, глядя на отца огромными, полными слёз глазами. Казалось, ещё миг – и от испуга она разрыдается тут же, при всех. Или чего доброго лишится чувств.

– Тишина! – прогремел Голицын, перекрыв общий гам. Он стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост. – Это розыгрыш какого-то негодяя! Подлая, глупая шутка! – грохотал он, сверкая глазами, будто выискивая виновного среди присутствующих. – Немедленно прекратите этот абсурд! Никаких пророчеств! Никаких призраков или теней! Слышите?!

Но страх, однажды выпущенный на волю, уже не слушался резких окриков. Люди обступили князя и Бражникова. Посыпались вопросы.

Варя действовала решительно. Пока все смотрели на старших дворян, она мягко, но настойчиво высвободилась из объятий Германа.

– Pardon, je… je crois que je suffoque[28], – прошептала она, поднося руку к виску с правдоподобной гримасой лёгкой дурноты.

– Вам нужна помощь? – Герман обеспокоенно потянулся к ней. – Принести воды?

– Нет-нет, ничего не требуется, – заверила Воронцова. – Я просто присяду у окна. Не ходите за мной. Лучше послушайте, о чём говорят наши господа.

Герман, всё ещё потрясённый рассказом отца, кивнул.

Не теряя ни секунды, Варя, прижимая руку к губам, будто силясь справиться с тошнотой, направилась не к креслам у окна, а прямиком к выходу.

– …Вовсе нет! – донеслись до неё слова Бражникова. – Мы все его видели! Князь был впереди, у самого конца коридора. Там, где поворот уходит в западное крыло. Шёл он в сторону библиотеки. Мы окликнули, а он юркнул за угол и пропал! Не мог он пробежать коридор быстрее нашего! Там до следующей двери ого-го сколько! А она как раз в библиотеку и ведёт! Но мы туда заглянули. И там никого не нашлось.

Вот и всё, что требовалось узнать Воронцовой. Не дожидаясь разрешения спора, она выскользнула в коридор и побежала так быстро, как только позволяли ей туфли и бальное платье.

Её сердце колотилось где-то в горле, но разум работал ясно. Призраков не бывает, а пророчеств не существует. Кто-то, кто прекрасно знает дом, надел пальто князя, вышел в нужный момент, чтобы его мельком заметили уважаемые свидетели, и скрылся, используя какой-то потайной ход или просто зная укромный угол. Это вовсе не мистика, а очередной акт театральной пьесы, зрителями которой они все поневоле стали. Воронцова намеревалась заглянуть за кулисы, пока паника в зале служила идеальным отвлекающим фактором.