Кьяра глубоко вдохнула. Ей хотелось спрятаться под гнетом всех проблем и не думать ни о чем. Но выбора у нее не было, приходилось поднимать голову, как она делала всегда. Ей нужно было остаться рядом для Нико, как он остался для нее. Она не имела права сломаться только потому, что чувствовала себя недостаточно значимой, чтобы жить. Это ему придется справляться с болью и нежеланием вставать по утрам. Он был по-настоящему важен.

Сейчас ему нужна была его настоящая семья, но, когда он вернется, ему понадобятся они. Кто-то, чтобы быть рядом.

Их дом в Венеции был непривычно тихим. Кьяра пошла переодеваться, чтобы сменить окровавленное платье, Сиена отправилась заваривать успокаивающий чай. Хотя алкоголь подошел бы больше. Кейл взялся за организацию их возвращения домой.

Венеция душила с каждой секундой все больше и больше. Даже коридоры казались другими, хотя в них и не могло быть Изабеллы. Кьяра ощущала призрак, что преследовал ее, напоминая о себе. Она обернулась, надеясь встретить знакомый взгляд за углом, но его там не оказалось. Чертов дух всегда будет жить в этих стенах, всегда будет насмехаться или окутывать своими объятиями, напоминать обо всем произошедшем.

Тишина и темнота комнаты встретили ее, когда она аккуратно вошла внутрь. Луна едва проскальзывала сквозь густые шторы, создавая призрачное освещение, которое лишь подчеркивало контуры мебели в комнате.

Пахло пылью, немного влажностью и… неестественной пустотой.

Сделав один шаг назад, затем еще один и еще, Кьяра опустилась на пол у стены.

Не хватало слов, чтобы выразить все, что она чувствовала, даже мысли не складывались. Тишина была ее единственным союзником, и она просто сидела там, склонив голову, позволяя пустоте заполнять и ее саму.

Время утекало, кровь засыхала на руках и одежде, Кьяра оставалась там же. Смотрела в пустоту, до сих пор не осознавая, что случилось. У нее не было часов, чтобы сказать, сколько прошло минут, только луна своим светом со стороны напоминала, что они проходили. Бесследно и безвозвратно.

Пол рядом скрипнул, а она даже головы не подняла.

Она почувствовала лишь то, как рядом с ней садится Нико, и схватила его ладонь. Как он пришел, почему вернулся – вопросы остались без ответа, потому что казались неуместными.

Он молчал очень долго, впитывая в себя все эмоции, что крутились в воздухе и в его собственной душе. Может, будь он похож на Кьяру, он захотел бы одиночества и покоя, а может быть, предпочел бы жить дальше, игнорируя свою скорбь и вспоминая о ней лишь в темной комнате перед сном.

– Ты любила когда-нибудь? – вдруг спросил он хриплым голосом.

– Всерьез? – она боялась разрушить этот хрупкий момент, потому шептала, отвечая ему. Нико кивнул. – Не… Не в романтическом смысле.

– Почему?

Она медленно пожала плечами.

– Я думала о своем будущем, о том, что нужно вырваться от отца, построить карьеру. Любовь в планы не входила.

– Вот и в мои. – Нико наклонился вперед, пряди его вьющихся волос были склеены кровью. Кьяра повернулась и крепче сжала пальцы, а он рухнул к ней на плечо. Но всхлипов не послышалось, он пролил достаточно слез, чтобы те закончились. – Она появилась в моей жизни как в большинстве рассказов – когда я меньше всего ее ждал.

Его спокойный тон сменился тихим смехом.

– Только когда я перестал искать случайных связей, боже, какая ирония. Я ненавидел служить Росетти, пока не разглядел ее.

– Она, должно быть, была еще ярче до того, как заболела? – тихо спросила Кьяра. Нико вдруг замолчал, поднимая голову вверх с этой застывшей улыбкой, больше походившей на сумасшедшую.

– Она забеременела от Росетти, едва не умерла при родах. А где был я? – Его плечи задрожали то ли от смеха, то ли от подступающей истерики. – Я должен был быть рядом все гребаные девять месяцев, а затем все остальные после рождения Лиры. Мне должно было быть наплевать, от кого она. Лира – ее дочь! А где я был?

– Тебе есть кого ненавидеть за это. – Кьяра коснулась его волос, запутывая в них свои пальцы. – И, если тебе нужно кого-то ненавидеть, я готова жить с этим грузом всю оставшуюся жизнь.

– Проблема в том, что я не умею ненавидеть, – отозвался Нико. – Какая простая жизнь с ненавистью, да? Никаких причин и следствий, можно просто жить с этим, а большего и не надо. Я даже Росетти ненавидеть не могу, и от смерти твоего мужа я радости не испытывал, и смотря на то, как ты страдаешь, я бы не чувствовал никакого удовлетворения.

– Потому что ты слишком хорош для этого мира.

– И я лишен всего! – закричал он в пустоту. – Каждой частички счастья! Какой толк от того, чтобы быть хорошим!

Спустя мгновение почти шепотом он добавил:

– Может, я и любить не умею.

– Она бы с тобой не согласилась.

– Но ее нет. И ее мнение теперь никто не спрашивает. – Нико закрыл глаза, все еще лежа на плече у Кьяры. Она наклонила к нему голову, обнимая второй рукой. – И я не знаю, как жить без нее. Я… Я не знаю.

– Будут хорошие дни, а будут плохие. – Кьяра всхлипнула синхронно с ним. – Сегодня был плохой. Завтра тоже будет. И, может быть, еще целый год этих холодных отвратительных дней. Но в каждом из них я буду рядом, даже если ты попытаешься меня прогнать.

– Некоторые травмы не заживают.

– Значит, мы застрянем в этом вдвоем навсегда, – пообещала она и крепче обняла его, позволяя и себе в ответ вспомнить о… ком-то.

Лучиано. Он нашел бы правильные слова, он бы помог тем, чем смог, чтобы провести через это Нико. Как тот, кто сам потерял любимую женщину и своего ребенка, так и не раскрыв их дело до конца.

Нико просто уткнулся лицом в ее плечо, его напряженное тело постепенно становилось тяжелым, поддаваясь изнеможению. В этой комнате, пропахшей пылью и их общим поражением, время окончательно замерло.

Она не знала, сколько они так просидели на холодном полу, прижатые друг к другу призраками тех, кого они не смогли спасти. Луна передвинулась, скрываясь за краем окна, и тени в углу стали еще гуще, поглощая очертания мебели.

В какой-то момент дыхание Нико выровнялось, становясь глубоким и редким. Он не уснул, но его сознание, выжженное истерикой и правдой, наконец погрузилось в ту стадию апатии, которая была единственным спасением от безумия.

Кьяра прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его склеенным кровью волосам.

Завтра придет новый плохой день. Им придется смывать кровь с кожи, паковать вещи и смотреть в глаза Кейлу и Сиене. Завтра ей придется быть сильной за двоих.

Но сейчас было достаточно просто чувствовать тепло его руки в своей и знать, что он жив. Это была их единственная правда – они выжили, чтобы помнить. И они будут ради тех, кем дорожили.

Тишина комнаты стала их защитой от мира, который за пределами этих стен продолжал вращаться, даже не заметив, что в нем стало на одну яркую искру меньше.

* * *

Дни прошли почти в пустоте и покое, мир остановился после новостей – Изабелла Росетти попала под перекрестный огонь и погибла во время нападения в Венеции. Кто-то скорбел, кто-то сопереживал, кто-то злорадствовал.

А кто-то молчал… Семья Росетти проводила свои дни в болезненном спокойствии, пока Кьяра делала то, что могла, для всех них – помогала с организацией похорон.

Она даже не знала зачем, но это казалось правильным. Снять груз с плеч – там, где Кьяра могла помочь. Особенно Нико, молчаливая благодарность которого стала ее главной причиной.

Утро похорон наступило настолько тихо, что, казалось, природа сама склонялась перед горем, которое ожидало их в этот день. Солнечные лучи медленно проникали сквозь занавески, окутывая комнату мягким светом. Кьяра сидела у окна, пристально глядя вдаль, пытаясь обрести ответы на вопросы, которые мучили ее душу.

Она едва спала последние дни, прислушиваясь к шуму в доме, к любому лишнему звуку, а иногда спускалась, чтобы выпить с Нико на пару слишком много виски – прислуга не была в состоянии отказать им в каждой новой бутылке, – смеясь или плача над чем-то абсурдным.

Поднявшись с места, она дошла до комнаты Нико и постучала. Не то чтобы он откликался на ее стук, ей было позволено войти и без него.

Он стоял перед зеркалом в черном костюме, впечатываясь взглядом в собственное отражение. Она видела, как горе и утрата отпечатались на его лице, как каждая морщинка, покрасневшие глаза выдавали внутренний бой, который он продолжал вести.

Она вошла молча, надеясь не нарушить его размышления. Сердце сжалось. Видеть его таким было по-настоящему больно. Нико всегда был сильным, но теперь он казался потерянным. Очень далеко в собственных мыслях.

Секунды растягивались. Кьяра медленно подошла поближе, стараясь быть рядом, не нарушая его пространства. Ее рука легко коснулась его плеча.

– Нико.

Он вздрогнул, прикосновение вернуло его откуда-то из очень далекого места. В глазах отразилось изумление, будто он и не ожидал, что она появится здесь. И будто ее лицо было ему незнакомо, а он ожидал увидеть, услышать кого-то другого.

Но он все равно развернулся к ней, и Кьяра смогла поправить его черный галстук. А через секунду перехватил ее запястье, накрывая и сжимая пальцы.

– Не отходи от меня сегодня. Пожалуйста.

– Ни на шаг, – пообещала она.

Нико кивнул, прерывисто выдохнув. Он не смотрел на нее – его взор снова соскользнул куда-то мимо, в пустоту комнаты. Он выглядел так, будто само поддержание тела в вертикальном положении требовало от него нечеловеческих усилий.

– Я держу тебя, – Кьяра вернула ему его же слова, когда сама перехватила его руку и опустила вниз.

Он снова кивнул, зажмурившись на мгновение, будто пытаясь силой воли вытолкнуть из головы какой-то образ. Когда он открыл глаза, в них не было ничего, кроме мертвой, выжженной тишины.

– Идем, – механически произнес он.

Пока что этого было достаточно. Кьяра переплела его пальцы со своими и повела вниз. Там же их встретили и Кейл с Сиеной.

Она кивнула всем, чтобы направиться к машинам. Не в первый раз и не в последний они ехали на похороны, не в первый раз они говорили «прощай», но с каждым разом легче почему-то не становилось. Кьяра не отпускала руку Нико, даже когда они подъехали к безликому кладбищу. Ничего не предвещало торжественности, не было шумных церемоний, как на похоронах Лучиано. Здесь была только тишина, которая словно наполнила весь мир, настолько искренняя, что даже Кьяра ощущала ее в самой глубине своей души.

Они медленно двинулись вперед рядом друг с другом. Похоронное поле расстилалось перед ними, похожее на море спокойствия, в котором ушедшие души нашли свой путь. Сердце сжалось, когда взгляд упал на скромные могилы. Каждая из них хранила свою историю, свой мир и свою боль тех, кто прощался.

Нико старался оставаться сильным, но его руки дрожали.

Церковь, окруженная зеленью, стояла монументом времени. В нее постепенно заходили люди и садились на свои места, пока Кьяра оглядывала лица, находя знакомые. Знала, кто сегодня отвечал за цветы, которые стояли впереди, венки, подписанные открытками, кто читал молитву, а кто встречал гостей.

Но то, к чему она оказалась действительно не готова в своей жизни, – это вид семьи Росетти.

Она увидела сперва Бьянку, что не могла успокоиться в руках у Маттео. И самого Дамиано. Дамиано, который за несколько дней стал своей собственной тенью. Его взгляд был утраченным, потерянным, без той части его, что умерла вместе с Изабеллой. Тень скользила по лицу, и Кьяра не могла оторваться от него. Все, что он пережил, все, что он потерял, читалось так же легко, как строки в книгах.

Это был взгляд, который она никогда не ожидала увидеть у Дамиано Росетти. Взгляд человека, который переживал самую сильную боль.

Лира на его руках щебетала что-то, и он находил в себе силы отвечать ей с улыбкой, наполненной всепоглощающим страданием. Улыбка была хрупкой, словно лучик света во мраке, и Кьяра заметила, как он пытался подарить маленькой дочери хоть каплю тепла, хоть момент облегчения в этой суете горя и потери.

Она не была готова увидеть его таким. Это вдруг сделало Дамиано человеком, которого она понимала и чью боль чувствовала, как свою собственную. Внезапно, спустя месяцы, Кьяра взглянула на него и увидела… его. Его право ее ненавидеть, его желание ее уничтожить, его любовь к дочери, его привязанность к жене. Его недосып и кричащий о помощи взгляд.

Он коснулся локтя Бьянки, которая подняла глаза лишь для того, чтобы взять Лиру на руки. Она прижала девочку к себе с нежностью и уткнулась в ее макушку, второй ладонью вытирая слезы. Младшая Росетти совсем не понимала общего настроя, хватаясь за ремешок сумки на ее плече. Своими умными глазами она исследовала пространство, тянулась к людям и не осознавала печали, что была написана на их лицах.

– Нико. – Голос Дамиано был низким, Кьяра постаралась стереть всю жалость с лица, но этого никак не выходило. Дамиано полностью игнорировал ее существование. – Присоединишься?

Слово «гроб» никто из них не произнес, но каждый его услышал. Нико молча встал с места, подходя к Дамиано. Он же кивнул, а затем повернулся к Кьяре, и впервые она увидела благодарность, которую было невозможно выразить словами.

Все пришедшие разместились на своих местах, тишина нарушалась лишь редкими разговорами Лиры, понятными ей одной. Даже она затихла, когда послышались первые шаги со стороны дверей.

Зал поднялся на ноги, задерживая дыхание. Шестеро мужчин ровными отточенными движениями несли гроб на своих плечах. Шаг за шагом, они продвигались вперед, словно несли на своих плечах не только физическое тело Изабеллы Росетти, но и ее душу, ее память, все то, что она оставила в этом мире.

Взгляды окружающих были устремлены вперед, в направлении их движений. Они наблюдали, как гроб приближается к алтарю. Каждый шаг был шагом в прошлое, к замкнутому кругу жизни, который теперь завершается.

Кьяра стояла среди них. Она едва заметно кивнула Кейлу, отдавая приказ, о котором говорила Нико утром. В ту секунду, как только Дамиано прошел мимо нее, Кьяра низко склонила голову. А за ней – каждый из ее людей, кто пришел на похороны. И каждый из донов, каждый в огромной церкви.

Абсолютно весь зал, кроме семьи Росетти, замер в глубоком поклоне перед женщиной, которую поместили на алтарь. Шестеро мужчин отошли на шаг в сторону. Присутствующие прощались с ней в той манере, в которой могли, отдавая дань уважения ее семье, ее поступкам и вспоминая о несправедливости жизни. Не потому, что она была великой частью мафии, а потому, что она являлась той, кто удерживал равновесие для одного из них. Даже если так не было принято, Кьяра считала, что так правильно.

Она не поднимала взгляда, мысленно произнося тихую благодарность за все, что Изабелла сделала для Нико. Извиняясь перед ней за то, что вовремя не сдвинулась с места, извиняясь за очень многое. Они застыли в таком положении на минуту, молча произнося что-то в своей голове.

Бьянка огляделась по сторонам и улыбнулась даже сквозь подступающие слезы. Только сейчас Кьяра заметила, что среди них не было Виктории. Самого важного человека в семье Изабеллы не было на прощании с ней.

Нико слегка коснулся локтя Кьяры, когда оказался рядом, и она подняла голову. Сиена уткнулась в плечо Кейла, позволяя своим эмоциям прорваться наружу. И тогда началась церемония прощания – церемония, которая служила символом того, что жизнь продолжается, даже если она меняет свой путь.

* * *

Кьяра не присутствовала на личном прощании у склепа семьи Изабеллы – семьи Мори. Ей там было не место, так что она стояла возле Сиены, обнимая ту за плечи. Они обе вспомнили о тех, с кем когда-то прощались. Иногда это давалось чересчур тяжело, и каждые похороны напоминали о предыдущих потерях.

Нико разговаривал с Дамиано и другими вдалеке, так что ему не нужна была компания, и Кьяра посмотрела на Кейла, подходящего к ним.

– Может быть, сейчас самое время? – спросил он, перехватывая ладонь Сиены. Он не уточнил, но это и не потребовалось – они поняли друг друга без слов. Кьяра развернулась в другую сторону, посмотрела вдаль и вздохнула, а он добавил: – Мы дождемся вас обоих в машине.

Она думала, что не станет прощаться и выражать Лучиано еще какую-то дань уважения после похорон. Как давно это было? Месяц? Два, три, четыре назад? Она давно сбилась со счета, несмотря на то, что раньше считала каждый час. Столько всего происходило, а не запоминать дни, проведенные в агонии, оказалось проще, чем помнить их все.

Но, может быть, Кейл был прав. Кьяра двинулась вперед, стараясь не утопить шпильки в траве. Удивительно, но Кьяра знала, куда идти, хотя отказалась здесь появляться после церкви. По этому гравию, к склепу и злосчастной табличке с его именем на колонне.

Цветы давно завяли, камень чуть потемнел из-за влажности и дождей. Эпитафия осталась почти нетронутой, и буквы не могли быть стерты или изменены. Сегодня имя Лучиано Корсани было одним из многих, будто силуэт в толпе. Мимо него проходили, не вспоминая. Кьяра присела, касаясь холодного камня.

Какие чувства вообще являлись правильными? И имела ли она право находиться здесь и что-то говорить… Необходимость попрощаться почему-то все равно горела в груди. Как будто ей нужно было отпустить частичку себя вместе с ним.

Поэтому она решила почтить его не как мужчину в своей жизни, а то, что он оставил, когда она закончилась. Он подарил ей Кейла и Нико. Он стал тем мостом, который позволил ей вырваться и обрести ту семью, за которую она теперь готова была убить. Лучиано мог быть жестоким, мог быть неправым, но он был человеком, создавшим мир, в котором она жила теперь.

Сквозь тяжесть в груди она ощущала лишь необходимость этого финального жеста. Приходило время отпускать и прощаться. Больше не было нужды искать его одобрения в своих мыслях или оправдывать свои действия его наследием.

Она молчала, ветер нежно шевелил ветви деревьев, разнося запах влажной земли. Хотелось надеяться, что там, где Лучиано сейчас, он наконец обрел тот покой, которого не знал при жизни, воссоединившись с женой и сыном. Ему больше нет необходимости воевать, а ей больше не нужно воевать за него.

Как бы далеко он ни был, она всегда будет помнить о том, что он сделал. Но она больше не могла жить с его тенью за спиной, Кейл прав. Сейчас самое время.

Проведя кончиками пальцев по его имени, Кьяра выпрямилась. Она не улыбнулась, но, по крайней мере, впервые за долгое время ее лицо выглядело спокойным.

Она знала, что в нескольких шагах от нее стоял Дамиано, наблюдающий со стороны, засунув руки в карманы.

Хотелось бы, чтобы он видел не вдову у могилы, а лидера, который наконец-то забирает свою корону у мертвеца. Может, раз он не решился прервать ее, так и было? Может, поэтому не мог выдавить из себя ни слова и молчал? Понимал, что в ту секунду между ними не было войны, осталось только общее кладбище и одна на двоих усталость.

Он подошел ближе, окончательно раскрывая Кьяре свое присутствие, и замер. Она заметила, но не сдвинулась, продолжая смотреть на буквы «Корсани», которые больше не имели над ней власти.

– Почему? – тихо спросил Дамиано.

И Кьяра знала, о чем именно был этот вопрос. Потребовалось несколько секунд, чтобы выпрямиться и поправить платье.

– Потому что это важно для Нико. А он важен для меня.

– И все? – Сомнение в его тоне смешалось со злостью. – Организация похорон и этот… жест… ради Вьери?

Она медленно повернулась и обнаружила, что Дамиано стоял слишком близко.

– Нико надеялся, что я ее защищу, – ровно ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Сама Изабелла была за моей спиной с той же надеждой. А я пропустила рикошет. Это мой долг перед ней и мое личное сожаление.

Она не стала добавлять ничего больше. Она не сказала ему, что в ту секунду, когда пуля настигла Изабеллу, внутри нее что-то окончательно оборвалось.

«Я не справилась», – пронеслось у нее в голове, пока она смотрела на застывшее лицо Дамиано. Это было горькое осознание причастности, которое теперь никогда не отпустит.

Можно сколько угодно убеждать себя, что значка нет уже давно и работа в полиции теперь была далеким воспоминанием, но именно здесь, на этом кладбище, она окончательно потеряла право считаться той, кто стоит на страже жизни. Она не убила, она старалась спасти, но итог был один – гроб в склепе.

Это была другая грань. И за ней больше не находилось места для оправданий прошлой жизнью.

Дамиано молчал, вглядываясь в ее лицо, пытаясь найти там ложь или слабость. Но Кьяра лишь коротко кивнула ему, обозначая конец разговора. Она сделала шаг в сторону, но он схватил ее за локоть.

– Это не твоя вина.

Жест вышел резким, почти грубым, хотя пальцы Дамиано не сжимали кожу – они просто удерживали ее, не давая уйти в тот момент, когда слова были важнее тишины. Кьяра замерла, смотря на его руку, затем медленно перевела взгляд на его лицо.

– Это не твоя вина, – повторил он тише.

Сухая констатация факта от человека, который сам годами жил с грузом чужих смертей.

– Ты думаешь, что, если бы ты была быстрее, если бы ты стояла иначе, все закончилось бы по-другому? – Губы тронула горькая, почти незаметная усмешка. – В этом мире пули летят туда, куда им положено. Ты не бог, Корсани, даже если иногда тебе хочется так думать.

Она желала вырвать руку, закричать, что он ничего не понимает, но она продолжала стоять, пригвожденная его хваткой и этой внезапной ненужной правдой.

– Перестань оплакивать в себе копа. – Дамиано наконец отпустил ее локоть, но дистанцию не разорвал. – Тот, кто пытается спасти всех, здесь умирает первым. Ты сделала то, что могла. Большего от тебя никто не требовал.

Он отступил на шаг, возвращая себе привычную холодную отстраненность. Его слова ударили сильнее, чем если бы он ударил ее сам.

Кьяра глубоко вдохнула, расправляя плечи. Ветер на кладбище стал холоднее, напоминая, что время прощаний вышло.

Она посмотрела на мужчину, который прятал за жесткой откровенностью свою собственную вину за все не сказанные вовремя слова, за каждую ссору и за то, что его жена искала утешения в объятиях другого. Кьяра знала об Изабелле и Нико немного больше, чем должна была, и именно это давало ей право на ответное милосердие.

– Значит, и ты перестань, Росетти, – тихо произнесла она. – Ты тоже сделал все, что мог. Даже если тебе кажется, что этого было недостаточно.

Она сделала паузу, видя, как на мгновение дрогнула маска на его лице.

– Пули летят туда, куда им положено, значит, никто из нас не виноват в том, что не смог закрыть ее собой. Отпусти это ради дочери. – Кьяра выдохнула, добивая последними словами: – И ради самого себя.

Как и в их первую встречу, она оставила его наедине с собственными мыслями, взяв под руку подошедшего Нико. Сегодня она нужна была ему. Об остальном можно подумать завтра.