Время скользило мимо в густой дымке тумана, иногда прерываемой суетой свадебных приготовлений. Но даже эти моменты не смогли рассеять тяжелое наваждение, которое окутывало все вокруг, и каждый новый день становился лишь причиной головной боли и разочарований.

Можно было отработать схему до идеала, можно было отточить каждый шаг на шпильках в двенадцать сантиметров к алтарю, можно было выбрать для букета цветы, не обжигающие шипами кожу. Подготовить себя к важному событию для семьи было невозможно.

Сиена держалась далеко от Кейла, она задавала вопросы только касаемо церемонии, всегда оставляя завесу тайны за тем, что крутилось в ее голове. Казентино держался от нее так же далеко, предпочитая находиться вне дома, решая вопросы.

Только Нико бродил по поместью в приподнятом настроении, скрашивая существование Кьяры в этой череде событий.

Она не ощущала ни радости, ни удовлетворения, только страх и беспокойство. И даже сейчас, лежа на кровати, разглядывая потолок, Кьяра тонула в скребущем чувстве опасности, не дающем выдохнуть ни на секунду. Все эти события возвращали к воспоминаниям, которые она не хотела больше никогда доставать из шкатулки своего разума.

Перевернувшись на бок и уставившись в окно, выходящее на прекрасный сад, она постаралась выкинуть из головы навязчивые образы. Все, вплоть до колышущихся на ветру штор, напоминало о том дне, когда против своей воли Кьяра все же произнесла «да».

У нее не было года, не было руки поддержки и не было никаких иллюзий о прощании с собственной жизнью. Только фата, скрывающая покрасневшие глаза.

Даже клятв не было. Произносить обещания тому, кого едва знаешь, чьей смерти тайно желаешь ночами – пожалуй, худшее проклятие.

Только потом Кьяра поняла, почему Лучиано поступил именно так. Поклявшись одной любимой женщине и потеряв ее, он хранил ей верность вечно.

То самое «да» далось ей тяжелее всего на свете, кольцо на пальце ощущалось лишним, а гости только душили ее своими словами. Тогда она даже не представляла, как проведет остаток жизни с ним, если не могла выносить его присутствие. Она не смогла бы его убить, не смогла бы пойти против него, и оставалось лишь мучительное ожидание, когда жизнь наконец изменится.

Она бы хотела посмотреть на реакцию Лучиано на то, что Кейл женится. Впервые, насколько Кьяре было известно, отчего становилось еще забавнее. Столько лет никто не попытался склонить его к браку, но появилась вдова Корсани, и спустя месяц он уже ведет другую девушку к алтарю.

Смех Кьяры был бы истерическим. Веселье отдавало горьким привкусом на языке. Может, Нико прав? Может, это не зависть, а… ревность?

Стук в двери мог бы заставить ее встать, хотя бы повернуть голову, однако этого не случилось. Не было ни сил, ни желания отвечать на зов того, кто стоял по ту сторону. Стук повторился, и хриплым голосом Корсани позволила кому-то войти.

Уже научившись различать своих людей лишь по манере ходьбы, она вздохнула.

– Если у тебя нет в руках чашки с кофе, то лучше закрой двери назад.

– Какое совпадение, что она у меня есть, – смеясь, проговорил Нико, наблюдая, как Кьяра поворачивается к нему. Она села в постели, уставшая настолько, что даже это движение выглядело вымученным. Будь у нее возможность, она бы перенесла свадьбу еще на день, потратив сутки на долгий сон.

Перехватив кружку в своих руках, она прошептала благодарность, пока Нико садился на край кровати.

– Ты как-то слишком добр сегодня.

Внезапный вопрос уничтожил всю магию утра:

– А почему бы и нет? – в своей шутливой манере он дернул плечами, склонил голову в сторону. От теплой улыбки Нико согревалось сердце. – Тем более боюсь, что без кофе ты переубиваешь нас сегодня.

Кьяра сдавленно улыбнулась, поправляя одеяло.

– К нашему общему счастью, у меня будет шампанское позже.

– Надо будет показать тебе семейный погреб с вином.

– Если это твой план, чтобы споить меня, закрыть там и оставить умирать… – она подавила смешок. – Он сработает.

В ответ Нико засмеялся и бесцеремонно упал на ее кровать спиной. В рубашке с парой расстегнутых пуговиц он выглядел слишком расслабленно для такого дня. Платье, в котором собиралась пойти Кьяра, было будто полной противоположностью. Развернув к ней голову на мгновение, Нико снова уставился в потолок. И так в молчаливом присутствии друг друга, чересчур комфортном, они провели еще несколько минут.

– Думаешь, Росетти в самом деле появится? – наконец спросил он, как только пустая кружка коснулась поверхности тумбочки.

– Ты спрашиваешь о нем или об Изабелле?

Он попытался утаить от нее усмешку, что пробежалась по его губам, но не вышло. Кьяра не стала спрашивать ни о каких подробностях, пусть ей было и интересно. В то время, как ей было запрещено прикасаться к любому мужчине в доме, Нико получил возможность любить жену своего дона. Ее съедало любопытство. Она не чувствовала себя достаточно доверенным лицом, чтобы задавать такие вопросы, пусть он и ответил бы на них.

Нико будто ощущал то, что она хотела спросить, что крутилось в ее голове, улыбнулся в ответ на это, но так ничего больше и не сказал. Вместо этого он резко поднялся обратно на ноги и потянул Кьяру за собой.

– Все, свадьба мистера Зануды не ждет, вставай.

Она подавилась смешком, поднимая к нему голову.

– Как ты его назвал?

– Мистер Зануда, – спокойно он приподнял одну бровь. – Имеешь что-то против?

Ей хотелось бы смеяться так же звонко, как она когда-то умела, потому что в самом деле сочетание серьезного лица Нико и того, как он произносил эти фразы, создавало потрясающий эффект. Жаль, что ни на что большее, чем сдержанная улыбка, Кьяра не была способна.

Она скучала по этому чувству, разрывающему грудь от длительного смеха настолько, что болит живот. Но уже не вспомнит, когда могла действительно улыбаться по-настоящему, без груза на своих плечах.

– Это ужасно, никогда не говори ему.

– Это будет первым, что я скажу, когда буду произносить тост, – лучезарно улыбнулся Нико, окончательно вытягивая Кьяру из постели. Как ему удавалось оставаться таким? Он потерял женщину, которую любил, вынужден был покинуть семью, но все равно будто забывал об этом.

– Что у нас по планам на день? – она собрала волосы в высокий хвост и потянулась, переключаясь в рабочий режим, как если бы этот день был совершенно обычным.

– Проверить, что все так, как ты хотела. Казентино уже носится по поместью, так что его будить смысла нет. Не дать мне погибнуть, не выстрелить Росетти в колено и вернуться домой, чтобы подготовиться к банкету.

– Звучит восхитительно, – она коротко кивнула и отправила Нико за дверь, пока сама собиралась принять душ.

Уже когда он уходил, Кьяра окликнула его:

– Я думаю, она придет.

Он улыбнулся ей так, что сердце треснуло по краю старой раны.

– Не уверен, что я бы этого хотел.

Она не сказала ничего – не знала, какие слова были бы правильными. Вместо этого она замерла, и, возможно, впервые за долгое время у нее в глазах светилось такое сожаление.

Голос Нико разрезал тишину:

– Каково это – любить кого-то, но не иметь даже возможности коснуться друг друга, когда стоите рядом?

Его брови нахмурились, вся легкость диалога и его настроения испарилась, открыв того самого Нико. Разбитого до основания, которому стоило бы ненавидеть Кьяру за то, что ее семья сделала с ним, что она продолжает делать.

Перед глазами возник образ Кейла. В связи с сегодняшними размышлениями это ударило особенно сильно. Его руки, когда он придерживал ее. Его взгляд, когда он понимал ее мысли без слов. Два года они были тенью друг друга, между ними искрило то самое «общее тепло», которое она так старательно гасила расчетом.

Может, Кьяра и правда чувствовала к нему что-то… глубокое. Опасное. Но признать это – значило бы стать уязвимой, что сейчас было совсем некстати.

– Не знаю, – соврала она. – Никогда не сталкивалась с таким.

Нико посмотрел на нее так, будто видел насквозь – видел и страх, и ложь, и ту стену, которую она возвела вокруг своего сердца. Он ничего не сказал, только коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

А она медленно пошла в душ, надеясь, что холодная вода поможет ей забыть о том, как сильно ей хотелось, чтобы все это было чьей-то шуткой.

* * *

Флоренция в ноябре обычно куталась в серые дожди и туман с Арно, но сегодня небо над ними было пронзительно-чистым, словно выстиранным. Солнце, лишенное летней ярости, мягко золотило черепичные крыши и согревало древний камень базилики Санто-Спирито. Эта церковь не была самой пышной в городе, но для семьи Скьяретта она значила больше остальных. Здесь на протяжении трех столетий крестили их наследников и венчали дочерей; здесь каждый скол на колонне помнил шепот их клятв и тишину их похорон.

Кьяра приехала за два часа до начала, когда площадь перед базиликой еще не была полностью перекрыта карабинерами. Зеваки и туристы, привлеченные необычной активностью, толпились у ограждений, пытаясь рассмотреть, чья свадьба готовится с таким размахом. Белые фургоны флористов теснились у бокового входа, и из них бесконечным потоком выносили охапки гортензий и роз – нежных, кремовых, почти прозрачных на свету.

– Осторожнее с аркой! – голос распорядителя, женщины в строгом сером костюме, разносился под сводами, перекрывая гул шагов. – Левее, я сказала! И проверьте крепление свечей в боковых нефах, отец Лоренцо не потерпит воска на полу.

Внутри базилики жизнь кипела. Десятки людей в черных жилетах сновали по главному нефу: кто-то расстилал тяжелую ковровую дорожку цвета выдержанного вина, кто-то протирал и без того сияющие скамьи. Представители церкви в сутанах чинно прохаживались вдоль алтаря, присматривая за тем, чтобы светские приготовления не слишком оскорбляли святость места.

Кьяра медленно прошла в глубь собора, стараясь не мешать персоналу. Нико следовал за ней на расстоянии двух шагов – незаметный, но вездесущий. Его взгляд постоянно перемещался с высоких хоров на темные углы исповедален.

– Перебор с цветами, – негромко заметила Кьяра, останавливаясь у массивной колонны. – Голова кружится.

– Так пахнут деньги Антонио Скьяретта, – отозвался Нико, сканируя взглядом группу рабочих, монтирующих освещение. – Он скупил все оранжереи в Тоскане ради любимой дочери.

– Что прибавляет ему доверия в моих глазах.

Что поделать, Кьяра всегда теплела, если видела хорошие отношения между отцом и дочерью. Особенно потому, что у нее таких не было.

Она провела рукой по холодному камню. Базилика словно дышала стариной и безразличием. Ей было все равно, кто сегодня преклонит здесь колени – святые или грешники. Кьяра подняла голову к куполу, где в лучах солнца плясали пылинки.

В другом конце зала распорядительница что-то яростно объясняла помощнику, указывая на рассадку. Первый ряд был девственно пуст, ожидая глав семей. Кьяра знала, что ее имя там значится первым, но само присутствие этого пустого места вызывало у нее фантомную боль в груди.

– Все готово, синьора Корсани, – распорядительница подбежала к ней, промокая лоб платком. – Через сорок минут прибудут первые гости. Вы хотите проверить ризницу?

– Нет, – она едва заметно качнула головой. – Дайте нам десять минут, прежде чем вы откроете двери для толпы.

Женщина кивнула и поспешила прочь, раздавая новые указания. На мгновение в огромном пространстве воцарилось относительное спокойствие, нарушаемое лишь отдаленным звоном колоколов и тихим шорохом устанавливаемых декораций.

В своем бордовом закрытом платье, которое в полумраке собора казалось почти черным, Кьяра выглядела частью древних теней. Она оставила Нико и медленно пошла к алтарю, ненавидя звук своих шагов за то, насколько он был кощунственно громким.

Она не планировала говорить с кем-либо, но отец Лоренцо уже был у алтаря, проверял свечи у иконы Божьей Матери. Ему было едва за пятьдесят, и он совсем не походил на дряхлого старца, в каждом движении чувствовалась уверенность человека, который одинаково хорошо разбирался и в теологии, и в людях.

Его не посвящали в дела семьи Корсани, он не знал имен их врагов, но должен был помнить Кьяру маленькой девочкой, которая пряталась за подол матери на воскресных службах именно в этой церкви. Какая жуткая ирония, что именно она была важнейшей для семьи Скьяретта.

Кьяра замерла у первой скамьи, а потом, поддавшись необъяснимому порыву, опустилась на колени прямо на холодный камень.

– Ты пришла просить благословения, дочь моя? – тихий голос священника эхом отразился от сводов.

– Я пришла просить сил, – честно ответила она. – Чтобы просто выстоять этот час.

Отец Лоренцо медленно подошел к ней. От него пахло воском и старой бумагой. Пусть он не знал о «контракте» с Кейлом, но видел, как тот охраняет покой Кьяры. Ему не нужны были отчеты, чтобы понять, что сегодняшняя свадьба не имела ничего общего с любовью.

– Господь дает силы тем, кто несет свой крест с честью, – мягко произнес он, глядя на ее сплетенные пальцы. – Но иногда мы сами затягиваем узлы на своих руках, Кьяра. Ты пришла сюда с тяжелым сердцем. Это не тот груз, с которым следует стоять у алтаря.

– Я делаю то, что должна, – прошептала она, закрывая глаза. – Чтобы спасти то, что осталось от моей семьи. Но мне кажется, что я предаю… самое дорогое.

Священник положил ладонь на ее склоненную голову.

– В нашем мире любовь часто путают с обладанием. Но истинная любовь, которой учит нас Церковь, – это жертва. Если ты отпускаешь его ради его же спасения, ради мира в этом доме – Бог видит твое намерение. Не кори себя за то, что выбираешь трудный путь. Отпусти его с миром в сердце. Позволь ему исполнить то, что обещано, и найди в себе силы разжать руки. Благословение не в том, чтобы удержать, а в том, чтобы дать другому право быть счастливым.

Кьяра сделала глубокий вдох, и запах ладана, казалось, прожег ее легкие. Ей не нужно было объяснять ему детали. Он и так все понял по ее позе, по этой судорожной хватке за четки, по тому, как она избегала смотреть в сторону, где скоро должен был встать Кейл.

– Отпустить…

– Иди, дитя мое. И помни: под этими сводами ты – просто душа, ищущая покоя. И Бог его тебе даст, если ты сама себе позволишь.

Кьяра еще минуту простояла на коленях, впитывая холод камня и тишину храма. Затем она медленно поднялась. Она перекрестилась – неторопливо, истово, как учила ее когда-то бабушка.

– Спасибо, отец.

Она развернулась и пошла к выходу, где ее ждал Нико. Он не спрашивал, о чем была беседа, но протянул руку на случай, если Кьяра захочет за нее схватиться в последний раз за утро. Сердце разрывалось от невозможности оставить его рядом.

– Обещаешь не делать глупостей? – Кьяра сжала его пальцы и подняла глаза с надеждой. Разговор со священником заставил ее немного смягчиться.

– Клянусь всем, что у меня есть, госпожа, – он шуточно поклонился. – Хотя у меня ни черта нет, но это неважно.

Ему удалось выманить ее улыбку. Хотелось напомнить ему, что он ошибается, но она не стала.

Она отпустила его руку медленно, чувствуя, как с этим жестом возвращается привычный холод. Нико выпрямился, и его лицо мгновенно утратило шутливое выражение.

– Пора, – произнес он, кивнув в сторону массивных дверей, за которыми уже нарастал гул голосов. – Я буду наверху в старой галерее. Оттуда виден каждый угол, и ни одна живая душа не догадается поднять голову так высоко.

Кьяра кивнула. Она знала, что Лоренцо позволил ему занять эту позицию.

– Иди.

Он растворился в боковом проходе так стремительно и бесшумно, что на мгновение ей показалось, будто его здесь и не было. Одиночество навалилось с новой силой, но теперь оно было… привычным. Пожалуй.

Она поправила воротник своего бордового платья, проверила, надежно ли скрыты ее собственные шрамы и страхи, и кивнула распорядителям у главного входа.

Тяжелые створки распахнулись.

Солнце ударило в глаза, ослепляя после церковного полумрака. Кьяра замерла на верхней ступени, позволяя толпе и фотографам увидеть себя. Она была безупречна: темное вино шелка, бледная кожа и взгляд, в котором нельзя прочесть ничего, кроме спокойствия хозяйки города.

Внизу, у самого подножия лестницы, уже остановился первый черный лимузин. Из него вышел префект, сияя фальшивой улыбкой, предназначенной для прессы. Но Кьяра едва удостоила его кивком. Ее внимание было приковано к следующей машине, которая только что притормозила у края площади.

Сердце предательски екнуло.

Из второго автомобиля вышел Кейл. На фоне светлого камня площади в черном классическом костюме он казался силуэтом, вырезанным из ночи. И он совершенно не спешил. Медленно поправил пиджак, осмотрел периметр – привычка, которую не могла вытравить даже собственная свадьба, – и только потом поднял голову.

Их взгляды встретились через все пространство площади. Между ними были десятки людей, охранники, политики и горы кремовых цветов, но в этот момент мир сузился до двух точек.

Она сделала вдох и начала спускаться навстречу своему главному поражению, которое она обязана была превратить в триумф.

Кейл поднялся легко, едва ли не быстрее, чем того требовал этикет. Он остановился на две ступени ниже Кьяры, так что их глаза оказались почти на одном уровне.

– Все чисто? – коротко спросил он. Голос был ровным, сухим. Рабочий режим.

– Нико на позиции. Люди рассредоточены по периметру. Все идет по плану. – Кьяра чуть поправила манжет своего бордового платья. – Ноябрь сегодня к нам милостив.

Кейл едва заметно кивнул.

– Да. Хороший день, чтобы… начать.

Кьяра посмотрела на него как на человека, который два года был ее единственным воздухом. Она вспомнила слова Лоренцо, и сердце окончательно разбилось.

Он встал рядом, она шагнула чуть ближе так, что их плечи соприкоснулись.

– Ты вся на нервах.

– Я… – негромко начала она. – Впервые на подобном мероприятии, но дело не совсем в этом.

– Тогда в чем?

– Я правда хочу, чтобы ты был счастлив, – сказала Кьяра, и ее голос прозвучал удивительно чисто. – Нашел в этом браке что-то свое. Сиена прекрасная, она такая яркая и искренняя, и, может быть, это именно то, что нужно после всего этого хаоса.

Кейл нахмурился и повернул к ней голову, отвлекшись от толпы.

– Кьяра, я…

– Нет, дослушай, – она мягко перебила его. – Пусть Сиена станет для тебя этой тишиной, пока все не выровняется. Побудь сегодня не… моей правой рукой, а будущим мужем хотя бы ради нее.

Он молчал несколько секунд, глядя куда-то поверх голов прибывающих гостей. Его челюсть была плотно сжата.

– Это не значит, что я перестану за тебя отвечать.

– Знаю. И я благодарна за каждый день, когда ты рядом.

Кейл выпрямился, принимая вид безупречного жениха, и встал по правую руку от нее – на свое законное место на этот час.

– Гости, – произнес он, снова надевая маску бесстрастия.

Кьяра натянула на губы вежливую улыбку. Вместе они стали принимать поклоны, пожимать руки и выслушивать фальшивые поздравления. Она ощущала его тепло рядом, и это было привычно, но теперь в этом чувстве появилась новая, горько-сладкая дистанция. Она все еще была его госпожой, но он уже начинал принадлежать другой истории.

Когда к ступеням подошел Ди Кристина, он окинул их двоих внимательным взглядом.

– Рад видеть вас обоих, – улыбнулся он и наклонился, чтобы оставить на щеке у Кьяры поцелуй. – Кейл, прими мои поздравления.

– Благодарю, – тот поклонился в ответ, все еще храня свой статус на шаг позади любого дона. – Для нас честь принимать вас сегодня.

– Я думала, мы также будем иметь честь принимать всю семью.

Она рассчитывала на разговор с Франческой. Точнее, на то, что она сможет сказать, почему Лучиано собирался встретиться с ней прямо перед смертью. Кьяра находила это не то чтобы подозрительным, скорее… стоящим внимания.

Ди Кристина улыбнулся и провел ладонью по ее плечу.

– Возникли некоторые обстоятельства, но полным составом мы будем вечером.

Он еще раз им кивнул и прошел внутрь, а Кьяра почувствовала, как Кейл едва заметно напрягся рядом.

– Он не хочет представлять ее тебе или действительно что-то случилось дома…

– Забудь, – она мотнула головой. – Я слышала, девочка приболела.

– Кажется, все, – негромко заметил Кейл, бросив короткий взгляд в глубь базилики через приоткрытые двери.

Внутри собор гудел. Сотни людей в шелках и кашемире, блеск фамильных драгоценностей в полумраке нефа и бесконечный лес свечей, пламя которых дрожало от каждого движения.

– Иди, – Кьяра едва заметно коснулась его руки. – Тебе пора занять место у алтаря.

Кейл еще секунду медлил, глядя на нее так, словно хотел сказать что-то, для чего в итальянском языке еще не придумали слова. Но протокол был неумолим. Мужчина коротко кивнул и вошел внутрь.

Кьяра проводила его взглядом, пока темный силуэт не растворился в тени колонн, и осталась стоять у входа. Как хозяйка дома она должна была встретить последнюю, самую важную гостью этого дня.

Тишина на площади внезапно стала абсолютной, когда к ступеням подкатил белоснежный «Роллс-Ройс».

Дверца открылась, и мир словно замер. Первой на свет вышла Амелия. Она выглядела очаровательно-строгой в своем платье подружки невесты, сосредоточенно подхватывая тяжелые, расшитые жемчугом складки шлейфа. А следом, опираясь на руку Антонио, из машины вышла и Сиена.

Кружево на ней вспыхнуло ослепительным серебром. Длинная, почти бесконечная фата струилась по ступеням, как пена разбивающейся о берег волны. Сиена была так ошеломляюще прекрасна, что у Кьяры на мгновение перехватило дыхание.

Антонио Скьяретта шел рядом с дочерью, и в его осанке читалось торжество: он отдавал своего ребенка в самую могущественную семью Тосканы. Когда они поравнялись с Кьярой, Антонио на миг притормозил, склонив голову в знак глубочайшего уважения.

Сиена подняла на Кьяру взгляд. Ее глаза за этой прозрачной дымкой вуали искали хоть какой-то поддержки. Кьяра едва заметно улыбнулась ей, хорошо зная, какой груз сейчас ложился на эти хрупкие плечи.

– Ты прекрасна, Сиена, – прошептала она так, чтобы слышала только невеста.

Оркестр в глубине собора взорвался первыми аккордами свадебного марша в исполнении струнного квартета и органа. Кьяра вошла сразу следом и скользнула в боковой проход, двигаясь вдоль стен, мимо замерших гостей, которые провожали взглядами белое облако невесты. Она заняла свое место в первом ряду, по правую сторону – там, где положено быть главе семьи.

Впереди, у самого алтаря, Кейл стоял на фоне золотого заалтарного образа. Когда Сиена ступила на ковровую дорожку центрального нефа, он развернулся и замер.

Она видела, как он смотрит на ту, что шла к нему под руку с отцом, и в этом взгляде было все: и принятие неизбежного, и та самая доброта, о которой она его просила.

Отец Лоренцо возвышался у алтаря в белоснежной казуле, расшитой золотыми нитями. В воздухе стоял густой, почти осязаемый аромат ладана, смешанный с запахами свежего воска и сотен цветов, которыми был украшен пресвитерий.

Когда Кейл и Сиена замерли у ступеней, Антонио с тяжелым выдохом вложил ладонь дочери в руку жениха. Они опустились на колени на бархатные подушки, две фигуры под колоссальными сводами, где свет тысяч свечей дрожал на холодном мраморе и потемневшем золоте старинного алтарного образа.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – голос священника ударился о купол, заставляя гостей подняться со своих мест. Ровный рокот сотен людей, встающих в унисон, отозвался эхом в самых дальних капеллах.

Началась литургия Слова. «Любовь долготерпит, милосердствует… не ищет своего…». Сиена мелко дрожала, и кружево ее шлейфа, распластавшееся по ступеням, виделось будто живым, трепещущим существом. Кейл, не меняя каменного выражения лица, чуть сильнее сжал ее ладонь, делясь своей уверенностью.

После проповеди Лоренцо сошел к ним. В неверном свете лампад его лицо казалось высеченным из камня, суровым и вневременным, как на древних фресках базилики.

– Кейл и Сиена, – произнес он, и его голос заполнил каждый уголок собора. – Вы пришли сюда, чтобы перед Богом и Его Церковью подтвердить свое желание стать единым целым.

Вопросы зазвучали как удары колокола.

– Свободно ли ваше решение? Обещаете ли хранить верность до последнего вздоха? Готовы ли вы с любовью принять детей и воспитать их в вере?

– Да, – Кейл ответил сухо и твердо.

– Да, – эхом отозвалась Сиена.

Священник кивнул и жестом велел им соединить правые руки. Поверх их ладоней он бережно опустил край столы – символа власти Церкви, принимающей и освящающей этот союз.

Кейл произнес обет без лишнего пафоса, как солдат, дающий присягу на верность знамени:

– Я, Кейл, беру тебя, Сиена, в жены и обещаю быть тебе верным в радости и в горе, в болезни и в здравии, и любить тебя и уважать тебя во все дни моей жизни.

И она не шелохнулась, когда заговорила:

– Я, Сиена, беру тебя, Кейл, в мужья и обещаю быть тебе верной в радости и в горе, в болезни и в здравии, и любить тебя и уважать тебя во все дни моей жизни.

Лоренцо на мгновение накрыл их руки своей ладонью, запечатлевая согласие перед небом и людьми. Затем ему подали золотое блюдо. Священник благословил кольца, окропив их святой водой, – мелкие брызги блеснули в свете канделябров, как крошечные алмазы. Кейл взял кольцо и, глядя Сиене прямо в глаза, надел его на ее палец.

– Прими это кольцо в знак моей любви и верности. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

В соборе стало так тихо, что шелест пламени в огромных бронзовых подсвечниках казался оглушительным.

Сиена повторила формулу, ее пальцы больше не дрожали. Она аккуратно надела золотой ободок на палец Кейла, окончательно замыкая круг.

– Что Бог сочетал, того человек да не разлучит, – торжественно провозгласил Лоренцо, осеняя их широким крестом.

Священник вернулся к алтарю для финальной молитвы. Над собором поплыл густой звук колокола, возвещающий городу о совершении таинства.

Хор на галерее, скрытый в полумраке за органом, взорвался торжественным гимном. Тысячи труб органа заполнили пространство мощной вибрирующей волной звука, от которой, казалось, задрожали сами витражи. Когда музыка чуть утихла, Кейл медленно развернулся к Сиене и осторожно откинул вуаль.

Возможно, Кьяре привиделось, но он замедлился. И только когда Сиена едва заметно кивнула, притянул ее к себе и коснулся ее губ. Поцелуй вышел коротким и сдержанным, как и все, что он делал, но в нем было достаточно собственнической силы, чтобы Скьяретта в первом ряду удовлетворенно переглянулись.

Первый хлопок раздался где-то в их рядах – Антонио не сдержался, его лицо сияло неприкрытым триумфом. Через секунду собор буквально взорвался. Это был шквал, многоголосый рокот, который отражался от каменных святых и взлетал под самый купол. Люди вставали, переговаривались, кто-то выкрикивал поздравления, нарушая святую тишину базилики жизнеутверждающим хаосом.

Кейл и Сиена развернулись к залу.

Он согнул руку в локте, и она, сияющая, чуть раскрасневшаяся после поцелуя, доверчиво оперлась на него. Амелия, стараясь не отставать, подхватила тяжелый шлейф, чтобы они смогли двинуться вперед.

Шествие было величественным. Мимо Кьяры проплывали облако кружев, запахи дорогих парфюмов гостей и шлейф ладана. Как только Сиена и Кейл переступили порог собора и вышли на верхнюю ступень лестницы, гул внутри церкви показался детским лепетом по сравнению с тем, что творилось на площади. Толпа горожан, журналисты, зеваки – все взревели в едином порыве.

Над головами Кейла и Сиены взметнулись пригоршни белых лепестков роз и мелкого риса – древний символ плодородия и богатства. Белый дождь засыпал темный смокинг Кейла и запутался в волосах Сиены. Она смеялась, прикрываясь ладонью.

И действительно выглядела той самой счастливой невестой…

Кьяра вышла следом за ними, остановившись в тени портала. Она наблюдала, как Кейл ведет свою жену сквозь этот живой коридор, придерживая ее за талию, чтобы защитить от слишком резвых фотографов.

Работа была выполнена. Сцена вышла идеальной.

Она постаралась не вздрогнуть всем телом, когда почувствовала кончики пальцев на своей пояснице. Трудно было сказать, что точно его выдало – шаги, или одеколон, или эго, которое уже занимало все пространство и заставляло ее задыхаться.

– Ты просто неспособен держаться от меня в стороне, да? – Кьяра повернула голову в сторону и едва не коснулась Дамиано кончиком носа. Между ними оставались считаные миллиметры, которые уже никак нельзя было назвать приличными.

И он совершенно точно делал это намеренно.

– А ты от моих денег, mia cara, – протянул он с усмешкой. – Сорванная тобой сделка с партнером была подарком на вашу свадьбу?

– Ах, ты заметил, – она снова развернулась к толпе. – Разве не приятный сюрприз?

Дамиано склонился к самому ее уху. Кьяра почувствовала тепло его дыхания на своей щеке, и это было хуже любого оскорбления.

– Это было мелко, милая. По-женски импульсивно…

Он кивнул в сторону Кейла, который в этот момент помогал Сиене сесть в машину.

– Посмотри на своего верного пса. Ты думаешь, что привязала Скьяретта к себе этим браком? А на самом деле ты просто пустила в свою постель и в свои дела троянского коня. Ты ведь знаешь, что девочка теперь будет видеть все. Слышать все. А Кейлу придется выбирать, чьи слезы ему дороже: твои или его законной жены.

Кьяра медленно повернула голову. На таком расстоянии она видела каждую маленькую искорку в его глазах. Дамиано наслаждался и собой, и ситуацией.

– Кейл – это не то, что ты можешь понять. У него есть то, чего тебе не купить ни за какие откаты от портовых сделок. Преданность.

– Преданность – это всего лишь вопрос времени и правильного искушения, – он усмехнулся, и его взгляд намеренно неторопливо скользнул по ее шее. Голос перешел в медленный шепот. – Теперь в твоем доме на одного человека больше. Одним секретом меньше…

– И одним поводом для тебя умереть от любопытства больше. – Кьяра не отвела взгляда, позволяя холоду своей ярости коснуться его. – Ты так печешься о моих секретах, Дамиано. Может, они – единственное, что поддерживает в тебе жизнь?

– Не исключено. – Его пальцы скользнули по ее боку, сбивая дыхание. – Расскажешь мне еще парочку?

Он сбивал ее. Слишком сильно. Кьяра едва ли могла сложить мысли воедино, пока чувствовала электрические разряды на своей коже под его прикосновениями.

– Только те, что ты унесешь с собой в могилу. – Она накрыла его ладонь своей, но не для того, чтобы прижаться, а чтобы оттолкнуть ее. – Боюсь, на другие у тебя не хватит ни влияния, ни воображения.

Дамиано сильнее подался вперед, заставляя ее почувствовать кожей жар его тела, контрастирующий с холодным воздухом. В его глазах не было ни капли обиды – только чистое, первобытное наслаждение оттого, как она ощетинилась в его руках.

– Смотри не порежься о собственную гордость. – Он выпрямился, наконец возвращая ей пространство, которого так не хватало в легких. – Секреты в твоем палаццо будут плодиться, как плесень. Ты ведь понимаешь, что теперь у Кейла есть слабое место, в которое я могу ударить в любой момент.

– Попробуй, – бросила она, смахивая невидимые пылинки с плеча с такой тщательностью, будто на нем осталось пятно от его прикосновения. – И узнаешь, на что способен человек, которому наконец-то есть что терять.

Дамиано тихо и хрипло рассмеялся, добираясь до странных закоулков в ее сердце.

– Посмотрим, насколько хватит его преданности, когда вы с Сиеной не поделите… скажем, методы ведения бизнеса.

Он замолчал на мгновение, пожав плечами.

– Или его самого.

Он отвесил ей легкий, почти издевательский поклон и начал спускаться по ступеням, растворяясь в толпе гостей. Кьяра смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри все вибрирует от остаточного напряжения. Он умел оставить после себя ощущение грязного следа и одновременно невыносимого, выжигающего азарта. Чем бесил еще больше.

– Госпожа? – Нико вырос рядом так внезапно, что она едва не вскрикнула. На нем было длинное неприметное пальто цвета мокрого асфальта с глубоким капюшоном, который он откинул лишь на мгновение, чтобы она увидела его лицо.

В таком виде, с опущенной головой, он легко мог сойти за одного из певчих или помощников священника, которых никто из присутствующих донов не удостаивал даже взгляда.

– Мы не можем сдать его церкви как еретика? – Кьяра продолжила сверлить Дамиано взглядом, пока он спускался к машинам вместе со своими людьми. Его походка – ленивая и хозяйская – раздражала сейчас даже больше, чем сказанные слова.

Нико едва заметно усмехнулся, осмотревшись по сторонам.

– Эту практику упразднили еще в восемнадцатом веке. Боюсь, святая инквизиция нынче занимается бумажной волокитой, а не кострами.

Росетти замер у открытой дверцы своего лимузина. Словно почувствовав на себе их взгляды, он обернулся и, прежде чем сесть в машину, насмешливо отсалютовал обоим.

– Жаль, – прошипела Кьяра. – Очень жаль.